Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

Яузу. Образ Москвы — в целом ряде его стихов и поэм: «Узоры памяти», «Москва пасхальная», «Жена», «В походе», «Любовница», «1905 году», «За 800 верст», «Восстание» и др. Годами ему будет сниться Москва: «Зверем сон на сердце // Тяжело надавит, // Оторвет, поднимет // И умчит в Москву, // И былое снова // Пережить заставит…» («Узоры памяти») [15: с. 186].

На формирование поэтического стиля Несмелова повлияла, с одной стороны, русская поэзия Серебряного века; с другой, он более, чем кто-либо из представителей первой волны русской эмиграции (не только восточной ее ветви), плотно «вписан» в поэзию советскую. Глеб Струве в своей известной книге «Русская литература в изгнании» (где отвел творчеству дальневосточных поэтов полстранички — 24 строки) нелицеприятно писал о Несмелове как о «смеси Северянина и Маяковского в ранних стихах» [18: с. 370] и указывал, что «к 30-м годам» стиль Несмелова напоминал «уже скорее Пастернака и Сельвинского» [18: с. 370]. Формирование поэтом «своего стиля» Струве напрямую связывает с парижским влиянием: «<…> Когда он [Несмелов. — Т.С.] начал печататься в парижских журналах, он выровнялся и приобрел свой стиль <…>» [18: с. 370]. То, что Струве считал «парижскую культуру» определяющей в формировании чьего бы то ни было таланта, любопытно проследить по его оценке творчества другого известного дальневосточного поэта: «<…> Алексей Ачаир из них <дальневосточных поэтов> самый талантливый и приятный [курсив наш. — Т.С.], но ему тоже недоставало парижской культуры» [18: с. 370]. Конечно, навязанный Струве и другими критиками ярлык «близок внутрирусской поэзии» не мог не явиться беспощадным приговором Арсению Несмелову для западной русской эмиграции.

В этой связи обратим внимание и на статью «Арсений Несмелов» (первая публикация — в парижском «Возрождении» от 8 сентября 1932 г.) И.Н. Голенищева-Кутузова, отмечающего, что «упоминать имя Арсения Несмелова в Париже как-то не принято. Во-первых, он провинциал (чего доброго, может быть, из Харбина?); во-вторых, слишком независим. Эти два греха почитаются в

41

“столице эмиграции” смертельными» [4: с. 252]. Когда-то в своей «Одиссее» Гомер рассказал о стране лотофагов, питающихся плодами лотоса: плоды давали забвение тому, кто их отведает. Образно сравнивая Несмелова с Одиссеем, попавшим в «сновидческую страну лотофагов, пожирателей Лотоса», критик заключает: «Несмелов слишком беспокоен, лирика мужественна, пафос поэта, эпический пафос — груб» [4: с. 252].

В творчестве Несмелова очевидно и влияние Есенина, строки которого о Москве («На московских изогнутых улицах // Умереть, знать, судил мне Бог. // Я люблю этот город вязевый, // Пусть обрюзг он и пусть одрях, // Золотая дремотная Азия // Опочила на куполах») [6: I, с. 167] не могли не найти отклика в его сердце москвича. Несомненно, Несмелову был близок образ есенинского лирического героя, «нежного хулигана». Его собственный лирический герой, «беззлобный и беспутный», вполне сродни есенинскому, с той лишь разницей, что его облик вписан не в среднерусский пейзаж, где, с одной стороны, «низкий дом с голубыми ставнями», а с другой – «шум и гам» «логова жуткого», а в дальневосточные реалии с морским «молом из розового мрака»:

И умер он, беззлобный и беспутный, Ночных теней веселым пастухом. Друзья ночей, воры и проститутки, Не загрустят о спутнике ночном.

Лишь море в мол из розового мрака Плеснет волны заголубевший лед, Да мокрая бездомная собака Овоет смерть собачью и уйдет.

(«Ходил поэт и думал: я хороший…») [15: с. 243]. Примечательно, что у вполне городского человека Несмелова урбанистических пейзажей гораздо меньше, чем природных. «Осколки» есенинского городского (московского) пейзажа («скелеты домов», «продрогший фонарь», отражающий в черной луже «безгубую голову») случайны, единичны и не складываются в цельную картину. «Московский озорной гуляка», вдоль и поперек исходивший «весь тверской околоток», лирический герой Есени-

42

на не находит уменьшительно-ласкательных (как для деревенского месяца) слов для описания месяца на городском небосклоне: «А когда ночью светит месяц, // Когда светит… черт знает как!..» [6: I, с. 167].

Детали несмеловского урбанистического (харбинского) пейзажа в своем негативе вполне совпадают с есенинскими («Как разбежалась фонарей // Испуганная волчья стая!» — «Призраки») [15: с. 238]; «И сияют фонари // Все мохнатей, все колючей» — «Последний вечер») [15: с. 217], и центральный среди них — образ все того же фонаря, напоминающего своими очертаниями мертвую голову: «На крюке фонарь качался, // Лысый череп наклонял…» («Давний вечер») [15: с. 158].

Несмелов учился у Есенина приемам метафорического стиля, усваивая поэтическую практику своего предшественника поновому, учился мастерству словесной живописи. Синий, голубой и золотой, постоянно встречающиеся в есенинской лирике любимые им цвета, связаны со светлыми началами. Беспредельную нежность, а зачастую и символ далекой Родины, олицетворяют в творчестве Несмелова в большинстве совпадающие с излюбленными есенинскими зеленый, синий, голубой (аквамариновый, лазурный, лазоревый, бирюзовый и даже «исступленнобирюзовый» — «В гостях у полковника») [15: с. 227], алый (розовый, багряный, багровый, рдяный, медный — в цветовом значении), лиловый, белый, золотой (золотистый, янтарный) цвета, что усиливает эмоциональную насыщенность текста. В стихотворении «Новогодняя ночь», тематика которого связана с надеждами на «тихое счастье», голубой цвет максимально плотно вплетен в художественную ткань и встречается семижды. Вместе с тем этого «розового» и «синего» в «зачумлённых» стихах боевого офицера поручика Митропольского зачастую оказывается совсем немного: «Не просите, девушки, в альбомы // Наши зачумлённые стихи. // Вам ведь только розовое снится. // Синее. Без всяких катастроф… // Прожигает нежные страницы // Неостывший пепел наших строф!» («Хорошо расплакаться стихами...») [15: с. 81].

43

В сборниках Несмелова эмигрантского периода («Кровавый отблеск», «Без России», «Полустанок», «Белая флотилия») сознание обреченности переплетается с отчетливым пониманием необратимости происшедших в России перемен и невозможности туда вернуться: «Россия отошла, как пароход // От берега, от пристани уходит…» («О России») [15: с. 103]. Прочно врезаны в память эпизоды, обретающие свою значительность лишь потому, что связаны с Россией («Родина»); с «горечью бездонной» вспоминается провинциальный русский городок («Тихвин»); тишина арбатских переулков («Как на Россию непохоже», «Москва пасхальная»); с безмерным сочувствием показаны последние земные минуты старого генерала, пытающегося отыскать на карте родную тамбовскую деревню («Кончина»).

Память о родине у лирического героя Несмелова прежде всего связана с метафорой сердца: «Снова сердце память точит, // И опять оно в тоске» («Лодочник») [15: с. 115]. С образом «пленного сердца» связана и трагическая тема эмиграции: сердце, «все в слезах // От злобы, одиночества и муки» («В ломбарде») [15: с. 78], «стиснутое в обруч» («…День отошел… Отяжелевший, лег…»)[15:с.197],запертое,«какзаветныйящик»(«Отречение») [15: с. 160], которое «болью медленной болит» («В лодке») [15: с. 155]: «Пленной птицей, задрожав от боли, // Сердце задохнется, зазвенит!» («Ламоза») [15: с. 154]. Россия, часто выступающая в стихах Несмелова как категория духовная и нравственная, и русский язык — оставались для него источником надежды и веры на всем протяжении его творчества. Образ Родины связан с темой эмиграции и окрашен в трагические тона: «Но стучат и стучат стихи, // Так мучительны и легки, — // Об одном, об одном, об одном: // Не Россия ли за окном? // Не последний ли взор ее, // Не последнее ль острие // В сердце беженское мое?» [15: с. 241].

Несмелов обладал обостренным чувством личности, личного самосознания; не случайно, что его внимание на всем протяжении его писательского пути привлекали такие же личности, такие же индивидуальности, как он сам, люди сильного и цельного характера. Весьма примечательно, что в его творчестве вообще

44

отсутствует тема двойничества, тема раздвоения и раздробления личности, столь распространенная как в мировой, так и в русской литературе этого времени.

Выброшенные в чуждый им мир, поэты русского Китая Евгений Яшнов, Алексей Ачаир (А.А. Грызлов), Марианна Колосова, Юстина Крузенштерн-Петерец, Ольга Скопиченко, Ларисса Андерсен, Василий Обухов, Григорий Ржевский (Сатовский), Николай Щеголев и другие остро ощущали трагизм своей судьбы. Главные темы и мотивы их творчества — тоска по России, Москве, ностальгия («Бездомный, бездомный, // С тоской: побывать бы в Москве…») [11: IV, с. 62], чувство безмерного одиночества, зачастую скрытое за шутливой интонацией: «Одиночество — да! — одиночество злее марксизма…») [11: II, с. 649].

Нередко прикрывал свою боль полушутливой интонацией и Арсений Несмелов:

Для многих теперь стезя Едва ли сулит удачу.

Мне тоже в Москву нельзя, Однако же я не плачу [15: с. 215].

К настоящему времени, благодаря работам отечественных и зарубежных исследователей, постепенно восстанавливается во всей ее сложности и полноте панорама литературной жизни русского Китая, серьезное научное изучение которой только начинается и которая оказывается не менее насыщенной, интересной и вместе глубоко трагической, чем западная. Обе ветви русской эмиграции, дополняя одна другую, составили в свое время литературу «русского рассеяния», а в наши дни вливаются двумя равноценными потоками в единое общее русло русской литературы ХХ века.

Георгий Иванов, один из крупнейших поэтов западного Русского зарубежья, когда-то мечтал «вернуться в Россию — стихами» [7: I, с. 573]. Так же — поэзией и прозой — в наше время возвращается в Москву и Россию Арсений Несмелов – наиболее крупный поэт Русского зарубежья его восточной ветви.

45

Литература

1.Арсений Несмелов. Из литературного наследия // Новый Журнал. – 2003. – № 230.

2.Блок Александр. Собр. соч.: В восьми томах / Под общ. ред. В.Н. Орлова и др. – Т. 3. – М.–Л.: ГИХЛ, 1960. – 715 с.

3.Вараксина Л. Из истории культуры российской эмиграции в Маньчжурии в 20–30-е годы: Обзор документов госархива Хабаровского края // Дальний Восток России – Северо-восток Китая: исторический опыт взаимодействия и перспективы сотрудничества: Материалы международной научно-практической конференции 1–3 июня 1998 г. – Хабаровск, 1998.

4.Голенищев-Кутузов И.Н. Арсений Несмелов // Рубеж. – 1995. – № 2.

5.Голос Родины. – 1923. – 5 марта.

6.Есенин Сергей ПСС: В 7 тт. – Т. 1. – М.: Наука – Голос, 1995. – 672 с.

7.Иванов Георгий. Собр. соч.: В 3-х тт. – Т. 1. – М.: Согласие, 1994. – 656 с.

8.Калиберова Т. Ларисса // Владивосток. – 1998. – 31 января.

9.КунинаИрина.Моягумилевскаявесна//Литературноеобозрение. – 1991. – № 9.

10.Линник Ю. Сольвейг: Наброски к портрету Лариссы Андерсен // Frankfurt. Грани, – 1995. – № 177.

11.Литература русских эмигрантов в Китае: В 10 т. / Гл. сост. Ли Янлен. – Т. 4. – Пекин: Китайская молодежь, 2005. – 821 с.

12.Мелехов Г. «Родная свеча на чужих дорогах» // Проблемы Дальнего Востока. – 1992. – № 6.

13.Митропольский Арсений. Винтовка № 572967 // Наша армия. – 1919. - 3 октября.

14.Муза Диаспоры / Сост. Ю. Терапиано, предисл. Ю. Иваска. – Мюнхен: Посев, 1960. – 364 с.

15.Несмелов Арсений. Без Москвы, без России: Стихотворения. Поэмы. Рассказы. – М.: Московский рабочий, 1990. – 464 с.

16.Полное собрание творений святителя Игнатия Брянчанинова: В 8 тт. – Т. VIII. – М.: Паломник, 2007. – 656 с.

46

17.Савченко Т.К. Литература Русского зарубежья на Дальнем Востоке // Дзыга Я.О., Савченко Т.К. Литература Русского зарубе-

жья. – М., 2008. – 160 с.

18.Струве Глеб. Дальневосточные поэты // Русская литература в изгнании: Опыт исторического обзора зарубежной литературы. – Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова, 1956. – 412 с.

19.Таскина Е. Литературное наследие русского Харбина // Харбин – ветка русского дерева: Проза. Стихи. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1991. – 320 с.

20.Трусова И.С. Поэтический мир Арсения Несмелова: Харбинский период (1925–1945). – Владивосток, 2008. – 118 с.

21.Цветаева Марина. Собр. соч.: В 7 тт. – Т. 2. – М.: Эллис-Лак, 1994. – 576 с.

47

Н.М. Малыгина

РАССКАЗЫ АНДРЕЯ ПЛАТОНОВА В МОСКОВСКИХ ЖУРНАЛАХ 1930-х ГОДОВ

Биографический миф Платонова состоит из множества легенд. Еще при жизни писателя сформировалось представление о том, что в тридцатые годы он работал только как литературный критик. Такого мнения до конца своей жизни придерживался Л. Гумилевский, т.к. он познакомился с А. Платоновым в связи с публикацией в журнале «Литературный критик» статьи о его книгах по истории техники [17]. Гумилевский писал: «В те годы мы, пожалуй, ценили его больше как критика: критические статьи его, даже рецензии изобиловали характерными для него глубокими мыслями и тонкими наблюдениями, просто, но ясно и точно выраженными» [6: с. 69]. Гумилевский понял, что встретил гения, который глубже автора проник в смысл написанных им книг.

В мемуарах Э. Миндлина, чье знакомство с Платоновым произошло в начале тридцатых годов, отразилось еще одно стойкое заблуждение современников писателя: им казалось, что в предвоенное десятилетие Платонова печатали в «единственном» журнале: «Единственный из всех тогдашних журналов “Литературный критик” продолжал поддерживать Андрея Платонова. В “Литературном критике” время от времени печатались статьи Платонова под разными псевдонимами­ » [4: с. 33].

Очевидно, это убеждение объяснялось громким резонансом1, который имела публикация в 1936 году в журнале «Литературный критик» рассказов «Фро» и «Бессмертие» [18].

Мемуары современников создают впечатление, что писательское окружение Платонова мало знало о его творчестве. Вероятно, прав был Горький, вскоре после Первого съезда писателей в 1934 году заметив, что литераторы мало читают книги друг друга.

Вто же время причиной искаженного восприятия Платонова было

1 Об этом впервые в ст.: Белая Г.А. Литературный критик // Очерки исто-

рии русской журналистики. – Т. 2. 1933–1945. – М., 1968. – С. 212–252.

48

его официальное исключение из литературы в 1931 году. Он и сам осознавал свою «обреченность» быть изгоем: «Я не сумел просто сделать из жизни то, о чем мечтал в ранние годы» [3: с. 489].

Платонов постоянно ощущал присутствие тайных «надсмотрщиков» за его жизнью. С 1930 года за ним было установлено наблюдение ОГПУ [1: с. 848]. Дело Платонова, заведенное в ОГПУ–НКВД в 1933 году, первым случайно обнаружил В. Шенталинский [26: с. 283].

Замалчивание Платонова из литературы затянулось почти на три года. 23 сентября 1933 года он написал Горькому: «Прошу Вас, как председателя Оргкомитета писателей Советского Союза, помочь мне, чтобы я мог заниматься литературой. Меня не печатают 2,5 года. Все это время я усиленно писал. Но мои рукописи отклонялись и отклоняются, — отчасти потому, что я действительно не вышел еще из омраченного состояния, отчасти — автоматически. При этом никто никогда со мной не говорит теперь —

вчем именно порочность моих сочинений, так что я работаю, как

взапертом сундуке» [20: с. 181–182].

3 января 1934 года, заполняя анкету Московского товарищества писателей, членом которого он состоял, Платонов указал, что закончил пьесы «Шарманка», «Высокое напряжение», «14 красных избушек», повести «Море юности» («Ювенильное море»), «Хлеб и чтение», рассказы «Любовь к дальнему», «Мусорный ветер» и завершает роман «Счастливая Москва».

В1930-егодыемусбольшимтрудомудалосьнапечататьлишь часть написанного. В московских журналах «Тридцать дней», «Красная новь», «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Колхозные ребята», «Дружные ребята», «Индустрия социализма», «Вокруг света» публиковались только его рассказы, причем многие — в сокращении, а некоторые — и в искажении.

Между тем сам факт публикации рассказов Платонова 1930-е годы был истолкован как результат отказа писателя от федоровской утопии бессмертия, определявшей содержание его творчества 1920-х годов. Писатель якобы принял сталинскую утопию, изображая Сталина как «отца народов» [12: с. 233–250].

49

АмериканскийисследовательЭрикНаймантщательноизучил рукописные варианты рассказа «Среди животных и растений»1, внимательно рассмотрел вычеркнутые фрагменты текста и пришел к выводу о радикальных переменах во взглядах Платонова.

Однакостехпор, каквозниклаэтаконцепция,сталиизвестны секретные документы, прежде недоступные исследователям. Поэтому картина творчества Платонова 1930-х годов, созданная на материале лишь нескольких платоновских рассказов, оставляет впечатление неполноты и не дает оснований для окончательных выводов о миросозерцании Платонова тех лет.

Первым произведением, которое Платонов осенью 1933 года предложил московским журналам, чтобы преодолеть замалчивание его творчества, был рассказ «Мусорный ветер». После отказа впубликациирассказаПлатонов­ надеялся,что«Мусорныйветер» примут в альманахе «Год ...надцатый», здесь вопрос о судьбе рассказа решался в январе–феврале 1934 года, но и в этом издании он не был принят. 19 февраля 1934 года Платонов обратился к Горькому с просьбой о поддержке.

16 марта 1934 года рассказ поступил на отзыв Горькому, и он ответил Платонову: «Рассказ Ваш я прочитал, и — он ошеломил меня. Пишете Вы крепко и ярко, но этим еще более подчеркивается и обнажается ирреальность содержания рассказа, а содержание граничит с мрачным бредом. Я думаю, что этот ваш рассказ едва ли может быть напечатан где-либо…»2.

Дальнейшее развитие србытий показали, что в рассказе «Мусорный ветер» проявился пророческий дар Платонова­ , он с пронзительной достоверностью описал превращение человека в жалкое животное в условиях фашистского концлагеря.

Немецкий исследователь Л. Дебьюзер заметила, что в рассказе Платонов показал советские, а не германские реалии. Публикация рассказа потому и оказалась невозможна, что возникали параллели фашистского лагеря с концлагерями советскими. На-

1 Рассказ при жизни автора печатался в сокращении под названием «Стрелочник»// Колхозные ребята. – 1936. – № 12; под названием «Жизнь в семействе» // Индустрия социализма. – 1940. – № 4.

2 Литературное наследство. – Т. 70. – М.: Наука, 1963. – С. 313–315.

50