Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

страшны. И тот, и другой больны проказой, только болезнь их различна. Проказа становится лейтмотивом этой повести. В повести все люди — прокаженные. Есть больные настоящей проказой, другие же — больны гнилью человеческой.

Гибель соратников Савицкий решил скрыть от других. Куликов искренне и радостно верит, что командир добудет для сочувствующих казаков достойную жизнь, а казаки вернутся на землю.

Ипотому Павел не противится своему убийству.

Встаницу пришла зима. Звери и птицы кормились в станице, привыкнув к отсутствию человека. Солнце после долгого отсутствия вяло золотит землю.

Изучение повести К.А. Большакова «Путь прокаженных» в контексте литературных произведений целесообразно в курсе русской литературы XX века для студентов филологических факультетов.

Литература

1.Анибал Б. <Рец. на кн.:> К. Большаков. Путь прокаженных // Новый мир. – 1928. – № 4.

2.БогомоловН.А.Предисловие//БольшаковК.Бегствопленных. – М.: Худож. лит., 1991. – 334 с. (Забытая книга.)

3.Большаков К. Бегство пленных. – М.: Худож. лит., 1991. – 334 С. (Забытая книга.)

4.Большаков К. Большаков К. Автобиография // Писатели: Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. – 2-е изд. – М., 1928.

5.Большаков К.А. Маршал сто пятого дня. – Ч. 1. Построение фаланги: Роман. – М.: Совпадение, 2008. – 333 с.

6.Большаков К.А. Путь прокаженных. – М.: Московское товарищество писателей, 1927.

7.Брюсов В., Лоти П., Большаков К. Земная ось, Рараю, Мозаика. – М.: Триада-Файн, 1993. – 335 с.

8.ГЛМ. Ф. 349. Оп. 1. Ед. хр. 130. Л. 2.

9.Ламихов Е.А. Рядом с гениями… // Большаков К.А. Маршал сто пятого дня. – Ч. 1. Построение фаланги: Роман. – М.: Совпадение, 2008. – 333 с.

141

10.Молодяков В.Э. «Природный дар музыкального стиха…» (В. Брюсов и К. Большаков) // Исследования и материалы: сборник / Рос. акад. наук, Науч. совет «История мировой культуры», Комис. по истории кн. культуры и комплекс. изуч. кн., Рос. акад. наук, Науч.-произв. об-ние «Изд-во «Наука»; [гл. ред. Б.В. Лен-

ский]. – М.: ТЕРРА, 1959. – Сб. 86. – Ч. 2. – 2007. – 181 с. Библи-

огр. в подстроч. Примеч.

11.Немзер А.С. Послесловие // Большаков К. Бегство пленных. – М.: Худож. лит., 1991. – 334 с. (Забытая книга.)

12.Русская литература XI–XX вв.: Пособие для абитуриентов / Под ред. Н.И. Якушина и В.И. Баранова. – М.: ООО «ТИД «Русское слово – РС», 2004. – 512 с.

13.Стилистика прозы Константина Большакова («Девятнадцать – вчера», «Сгоночь» // Никольская Т.Л. Авангард и его окрестности. – СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2002. – С. 229.

142

Л.И. Щелокова

ОСИМВОЛИЧЕСКИХ КОДАХ МОСКВЫ

ВСТАТЬЯХ А.Н. ТОЛСТОГО ВОЕННЫХ ЛЕТ

Великая Отечественная война (1941–1945 гг.) усилила сакральную семантику понятий «родина», «отечество», их объединяющим смысловым центром стала Москва.

В статьях писателя сложный синтез ключевых смыслов Москвы соотнесен с сакральным миром, защита которого требует от каждого личного мужества. При рассмотрении публикаций прозаика начального периода Великой Отечественной войны (июнь– октябрь 1941 года) обнаруживаем, что мотивацию для героических поступков он видит в многовековой истории страны и напоминает современнику о сакральной родословной нации, для чего нередко использует антитезу, противопоставляя ментальность фашистской Германии и России.

Уже в первой статье «Что мы защищаем» (27 июня 1941 г.) А.Н. Толстой досконально перечисляет преступления врага как реализуемую программу нацистов и предупреждает, если вовремя твердо не сказать: «Лучше смерть, чем победа наци» [1: с. 79], — то всех ждут «рабство, голод и одичание» [1: с. 79]. Действия врага определены его отношением к людям других национальностей: «Все народы становятся в правовом и материальном отношении говорящими животными и работают на тех условиях, которые будут им диктоваться» [1: с. 80]. Усиливая эту мотивацию, писатель говорит об онтологическом раздоре нацистов с Богом: «<…> подобно Господу Богу, <…> в день седьмой наци, как белокурая, длинноголовая раса-прима, начинают красиво жить – вволю есть сосиски, ударяться пивными кружками и орать застольные песни освоемсверхчеловеческомпроисхождении…»[1:с.80].Встатьях писателя эта антитеза получила не только лейтмотивное звучание, но и онтологическое обоснование. К примеру, он использует прием контраста заповедей, утверждая окончательный вывод о состоятельности духовной основы русского народа и обреченного

143

положения врага: «Гитлер воспитал германскую молодежь на заповеди: “Кто в этом мире вечной борьбы не хочет участвовать в драке, тот не заслуживает права на жизнь”» (курсив мой. — Л.Щ.) [1: с. 105-106]. Противостоит ей мысль о торжестве мудрого, доброго, трудолюбивого советского человека «с сердцем, покойным и светлым, всегда готовым к борьбе, любви и мирному счастью»

[1: с. 106].

Его противник подан автором вне культуры, вне истории и вне памяти и уважения к чужой культуре. Поэтому «стальной стеной», преграждающей дорогу врагу, должны стать древняя культура, история, память поколений и уважение к созидательному труду, свойственные русскому народу. Писатель приступает к созданию генеалогии народа и страны, расположив «стальную стену» на внешней границе родины.

Сталь символизирует карающий меч из героического прошлого государства, стальной щит / мощь которого традиционно олицетворял воин, прежде всего иконический Георгий Победоносец. Образ всадника, одолевающего змия, стал гербом Московского княжества при Иване Третьем. А.Н. Толстой напоминает о древнейшем способе защиты родного мира: кровь врага «широко брызнула» [1: с. 80], ударившись о стальной щит народа, который «много раз за свою тысячелетнюю историю мечом и штыком изгонял с просторов родной земли наезжавших на нее хазар, половцев и печенегов, татарские орды и тевтонских рыцарей, поляков, шведов, французов Наполеона и немцев Вильгельма…» [1: с. 81]. Мотив стали обусловлен еще и советской эстетикой, определившей словесные формулы, широко используемые литературой и публицистикой, в частности «стальные крепости» [1: с. 81], «стальная грудь танков», «стальная стойкость» [1: с. 84]. Если в традиции России сталь восходит к духовному полюсу, то в изображении противника она отсылает к другим коннотациям: «Немецкие армии, гонимые в бой каленым железом террора и безумия…» [1: с. 80].

Историческое и культурное беспамятство у фашистов обещает в конце пути первобытную пещеру: «Из немецкого ума и серд-

144

ца с отроческого возраста насильно изымается все, что было накоплено человечеством за тысячелетия. Немец должен вернуться

впервобытную пещеру и знать только одно: твое племя должно истребить вокруг все живое, чтобы спокойно высасывать мозг из берцовых костей животных, четвероногих и двуногих» [1: с. 80].

Пещерной идее в создании нового порядка для новоиспеченного владыки мира писатель противопоставляет по-библейски возвышенные пространства Родины: «<…> от океана до океана» [1:с.81],—идуховнуютрадицию,котораядоминируетврусском народе, в его «<…> труде, озаренном великой идеей, в горячем счастье, в любви к родине своей, где сладок дым и сладок хлеб»

[1: с. 81] и седую Москву.

Уже в первой, экспозиционной статье публицистического цикла [cчитаем целесообразным трактовать статьи писателя, посвященныеВеликойОтечественнойвойне,какединыйцикл,таккакв произведениях обнаруживается единство тем, мотивов, образов], писатель осмысливает ценностный топос [2: с. 509] Родины как московской земли. В центре его размышлений – общие свойства характерарусскогочеловека,ведущаясредикоторыхтакова:«<…>

втрудные минуты жизни, в тяжелые годины легко отрешаться от всего привычного, чем жил изо дня в день» [1: с. 81]. Подтверждая ее, писатель представляет ряд эпизодов, наглядно демонстрирующих способность обыкновенного человека в трудную минуту «отрешиться от всего земного» и «быть героем» [1: с. 81]. Расширяя сферу доказательств, он напоминает о дореволюционной России, когда«встарыевременарекрутскогонаборазабритыймальчишечка гулял три дня – и плясал, и, подперев ладонью щеку, пел жалобные песни, прощался с отцом, матерью, и вот уже другим человеком, суровым, бесстрашным, оберегая честь отечества своего, шел через альпийские ледники за конем Суворова, уперев штык, отражал под Москвой атаки кирасиров Мюрата, в чистой тельной рубахе стоял — ружье к ноге — под губительными пулями Плевны, ожидая приказа идти на неприступные высоты» [1: с. 81–82].

А.Н. Толстой вписывает современного воина в национальную героическую традицию подвига во имя Родины. Статью «Армия

145

героев» (9 июля 1941) начинает сердечным обращением: «Дорогие и любимые товарищи, воины Красной армии», — насыщает сравнениями советских воинов с зоркими соколами и быстрыми и смертельными молниями [1: с. 84]. Постепенно выстраивает иерархию ценностей: «Жизнь нам дорога, мы — народ веселый, но дороже нам жизни родина, склад наш и обычай, язык наш, стать

наша, твердая уверенность, что сил у нас хватит оборонить Советский Союз <…>» (курсив мой. — Л.Щ.) [1: с. 86]. Ценностный ряд: родина, склад характера, обычай, язык, стать, уверенность

всвоей силе — завершается древним словом оборонить, само звучание которого напоминает о потаенной молитве в час смертельной опасности: «Оборони, Господи, защити». В этот контекст вписан итог-заверение: «Обороняем мы свое, наше кровное отечество, доставшееся в вечное владение народу» [1: с. 86], придающее уверенность, что отечество удастся оборонить.

Если для русского народа Москва священна, то враг видит

вней ключевую стратегическую цель, стремясь физически уничтожить. Об этом пишет А.Н. Толстой в статье «Несколько поправок к реляциям Геббельса» (29 июля 1941 г.). Намерения врага по опустошению священного города осмыслены на Бытийном уровне: «Шесть ночей сотни бомбардировщиков Гитлера пытались налетать на Москву. Они мчались волнами со всех сторон, намереваясь обрушить огромный груз бомб на Кремль для того, чтобыГеббельсшумнозахлопалвладоши:“Слушайте,слушайте, Кремль стерт с лица земли, население в панике бежит из пылающего города”» (курсив мой. — Л.Щ.) [1: с. 102]. Планы Гитлера повторить историю мироздания — сотворить новый мир не реализовались. Автор риторически вопрошает: «Как же случилось, что за шесть дней несколько эшелонов прославленных бомбардировщиков, истратив столько драгоценного горючего, потеряв шестьдесят девять очень дорого стоящих машин и отправив из двухсот двадцати восьми летчиков с железными крестами одну частьвВалгаллу,—другуювлагерьдлявоеннопленных,несмог- ли поразить мир еще одним неслыханным злодейством? Чему же их учил Гитлер?» (курсив мой. — Л.Щ.) [1: с. 104].

146

Следует уделить внимание символике числа шесть с его многократным повторением. Оно становится лейтмотивным, в период с июня по октябрь многократно появляется в статьях в различных вариациях. К примеру, в статье «Москве угрожает враг» (16 октября 1941) враг: «Шесть столетий <…> с завистью глядит на наши необъятные просторы» [1: с. 150]. С одной стороны, это отсылка к дням Божественного сотворения мира, с другой — часть «числа зверя» с многовековой завистью и стремлением к поглощению. В обоих толкованиях оно отсылает к начальному этапу создания мира и человека, к интенсивной созидательной (в первичном смысле) работы. Но в действиях врага превалирует семантика разрушения с негативной коннотацией. Поэтому неслучайно писатель вспоминает и «зарю истории», «когда германские орды под предводительством царя гуннов Атиллы двигались на запад — в Европу, для захвата земель и истребления всего живого на них» [1: с. 150].

Переход от онтологического смыслового уровня к частному и даже личному писатель совершает, описывая, как после вражеских воздушных атак сам «объездил Москву и установил, что: Кремль, с тремя соборами хорошего древнего стиля, с высокими зубчатыми стенами и островерхими башнями, столько веков сторожившими русскую землю, и чудом архитектурного искусства псковских мастеров — Василием Блаженным, — как стоял, так и стоит, поглядывая на июльские облака, где грозными шершнями гудят наши истребители» [1: с. 103]. Отчет о состоянии Москвы начат с главных святынь: Кремля с его несокрушимыми крепостными стенами и Храма Василия Блаженного — символа победы над Казанским ханством.

Избранный прием личного свидетельства / отчета, характерен для протокола, который ведет автор / очевидец и видит, что город живет своими будничными заботами: «Улицы Москвы полны народа, спешащего по своим делам или занятого устройством обороны. Кое-где на площадях заделывают воронки, убирают разбитые стекла, заколачивают окна, у киосков толпятся люди, дожидаясь стакана воды, проезжают автомобили с пожарными в

147

стальныхшлемах.Набульварныхскамейках—старичкисгазета- ми. На крышах — босоногие стриженые мальчики, наблюдающие за небом» [1: с. 103]. Приметы войны — в двух обгорелых домах, на крыши которых «свалился фашистский бомбардировщик, сбитый высоко в небе прямым попаданием зенитного снаряда, — он угодил ему в брюхо, — куски самолета и нибелунгов рухнули на крыши в вихре черного дыма» [1: с. 103].

Перечислив разрушения в городе, неизбежные при воздушных налетах, «здания детской больницы и клиники <…>, школы», откуда дети были заранее вывезены. Сгорели деревянные домишки старой Москвы, предназначенные на слом. От прямого попадания бомбы обрушилось крыло драматического театра» [1: с. 103], автор убеждается, что «Разрушений в общем так немного, что начинаешь не верить своим глазам, объезжая улицы огромной Москвы…» [1: с. 103]. В воображаемом прямом разговоре с противником он подтверждает это: «Позвольте, позвольте, Геббельс сообщил, что вдребезги разбита Центральная электрическая станция? Подъезжаю, но она стоит там же, где и стояла, даже стекла не разбиты в окнах. По своим маршрутам ходят трамваи и троллейбусы. Город живет обычной шумной жизнью» [1: с. 104]. Детальное расследование / свидетельство позволяет читателям убедиться в незыблемости и несокрушимости древнего города, священного центра страны.

Однако нападение на Москву описано с эсхатологическими интонациями: «В стороне от Москвы кипел зенитный огонь; его можносравнитьтолькоскипением,сбешенойпляской.Вотповисли в воздухе три сброшенные немцами осветительные ракеты — мрачно желтоватые огни» (курсив мой. — Л.Щ.) [1: с. 105]. В изображении воздушных налетов на Москву апокалипсические черты нагнетаются, к примеру: «<…> Гул разрывов в стороне дымо-кровавой тучи над Москвой. <…> Фашистские бомбардировщики натыкаются под Москвой на такой ад зенитного огня, что сбрасывают бомбы как попало <…> на пустыри; лишь одиночкам удается прорваться, остальные уходят, и на пути их настигают наши истребители» (курсив мой. — Л.Щ.) [1: с. 105].

148

По мнению автора, Апокалипсис может наступить при условии, когда «<…> Пушкин полетит в костер <…>, сорван бронзовый Петр, указавший России просторы беспредельного мира» [1: с. 105]. Поругание святынь недопустимо: «Встанем стеной против смертельного врага», который «голоден и жаден» [1: с. 150].

В статье «Москве угрожает враг» в лаконичной форме писательбудтоотдаетприказ:«Врагнастеснит.НадМосквойнависла угроза. <…> Наша задача в том, чтобы остановить гитлеровские армии перед Москвой» [1: с. 151]. Противник не должен продвинуться в глубь страны, А.Н. Толстой вписывает героическую битву под Москвой в эпопею мужественного противостояния врагу жителей Ленинграда, Одессы и других городов. «Ленинград с честью выполняет свой долг перед родиной, на подступах к нему враг захлебнулся в крови. Жребий славы и величия духа выпал теперь на Москву» [1: с. 152]. Москва уподобляется городам-мученикам, страдания их жителей придает ей священный статус, достигаемый за счет включения фрагмента из «Бородино» М.Ю. Лермонтова: «…Умремте ж под Москвой, // Как ваши братья умирали. // И умереть мы обещали, // И клятву верности сдержали…» [1: с. 153]. Параллель // перекличка исторических фактов, включает современное событие в исторический ряд, приравнивая его к Вечности.

О преемственности поколений говорится и в статье «Кровь народа» (17 октября 1941), начинающейся сложной метафорой «копеечной свечки», от которой Москва сгорела, и огня «ярого воска», горящего «в каждом сердце русского человека» [1: с. 153–154]. Свеча задает возвышенный тон беседе. Память о войне 1812 года активизирует символику жертвенного огня: «Зажигая древнюю Москву, чтобы один пепел достался наполеоновской двунадесятиязычной армии, русские спасли свою святыню — отечество: сохранен будет корень — высохнут слезы, заживут раны, и миллионы золотых рук — камень за камнем — заново сложат Москву, богаче прежней» [1: с. 154]. Сакральная линия: святыня – отечество – Москва – говорит о вневременной протяженности и бессмертия духовной крепости страны.

149

Выстраиваемая галерея жертвенных деяний прошлого подводит и к новому трагическому этапу истории, требующему самопожертвования. С болью в душе писатель перечисляет множество взорванныхзаводовифабрик,атакжеуничтоженные«своимируками эти огромные ценности, созданные священным трудом народов нашего Союза <…>»: многократно повторенное «Москва в опасности» [1: с. 157] звучит как заклятие, которое неминуемо переходит в клятву: «“За гибель — гибель!” На гибель себе, на гибель фашистским полчищам заставил Гитлер нас дать эту клятву смерти. Миллионами своих могил покроют немцы все дороги от подступов к Москве до линии Зигфрида» [1: с. 158].

Уверенность в победе подтверждена историей страны и ее столицы: «Нет, поход его <Гитлера> на Москву закончится нашей великой всенародной победой: в эти грозные дни германские армиибудутостановленыпередМосквойилягутвснега»[1:с.158]. Но неустанно повторяет и то, что в эпоху «войны моторов» Москва становится центром оборонной промышленности всей страны. «Одна Москва на своих заводах выпускает ежедневно танков столько, что они покрывают потери на фронтах» [1: с. 158].

Таким образом, аналитические размышления о символических кодах Москвы в публицистике А.Н. Толстого приводят нас к выводу, что писатель воссоздает заново исторический путь родной страны, вовлекая к соразмышлению и соучастию каждого соотечественника. Он видит в многовековой истории заповедные наследственные черты советского народа, позволяющие одолеть нового врага в отечественной войне ХХ века.

Литература

1.Толстой А.Н. Полное собрание сочинений в 15-ти тт. – Т. 14. – М.: Государственное издательство художественной лите-

ратуры, 1950. – 432 с.

2.Бахтин М.М. Литературно-критические статьи / Сост. С. Бочаров и В. Кожинов. – М.: Худож. лит., 1986. – 542 с.

150