Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

му человеку французская гадалка предсказала смерть в постели, также пишет Пыляев.

Классическим источником типологии «московских чудаков» является комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума». Возвращаясь к определению, данному Пыляевым, напомню, что чудак — не характер, а исключение. «Московских чудаков», составляющих активный фон пьесы, следует искать среди внесценических персонажей, бытующих в «московском обществе». С точки зрения Чацкого, от Москвы отказавшегося, все «московские» с их «особымотпечатком» —чудаки,причем зловредные.Внесценические персонажи упоминаются в репликах и рассматриваются с точки зрения носителей «отпечатка». Они мелькают и в речи Чацкого; в случае, когда герой Грибоедова свободен от обличительного («петербургско-европейского») пафоса, он выступает как обык-

новенный, типичный москвич.

У Грибоедова находим несколько основных типов:

–чудак-иностранец, порой безымянный («…турок или грек,

//Тот черномазенький, на ножках журавлиных, // Не знаю, как его зовут…»; «Гильоме, француз, подбитый ветерком»). Среди них выделяется «англизированный» подтип («…князь Григорий!! // Чудак единственный! нас со смеху морит! // Век с англичанами, вся английская складка, // И так же он сквозь зубы говорит, // И так же коротко острижен для порядка»);

–чудак-учитель как разновидность чудака-иностранца («Наш ментор, помните колпак его, халат, // Перст указательный, все признаки ученья…»);

–чудак-либерал (собирательный образ из реплик Репетилова);

–чудак-книгочей — чисто культурный тип (двоюродный брат Скалозуба, племянник княгини Тугоуховской);

–чудак-плут(«Ноголоваунас,какойвРоссиинету,//Ненадо называть, узнаешь по портрету: // Ночной разбойник, дуэлист, // В Камчатку сослан был, вернулся алеутом, // И крепко на руку нечист; // Да умный человек не может быть не плутом. // Когда ж об честности высокой говорит, // Каким-то демоном внушаем: // Глаза в крови, лицо горит, // Сам плачет, и мы все рыдаем»);

11

– чудак-раритет («трое из бульварных лиц, // Которые с полвека молодятся»).

Об одном типе чудаков, а именно о чудаках англизированных, упоминает В. Н. Топоров в своей книге «Пушкин и Голдсмит» (Wien,1992),опять-такисотсылкойк«английскойскладке».При- чем заметно, что появление этой разновидности «странных» людей впрямую связано с чтением английской литературы, и более того — с ее культом, установившимся во время Н. М. Карамзина: «…Пожалуй, основным, что отличало “карамзинский” период в истории русско-английских литературных связей… была та атмосфера напряженного и радостного постижения английской поэзии, вчувствование в нее и такого увязывания ее с жизнью,

когда сама жизнь начинает соотноситься с духом и образами этой поэзии… (курсив мой. — В.К.) <…> Чтение английской литературы, обсуждение прочитанного и беседы на литературные темы, переводы… наконец, попытки собственного творчества в “английской” манере… — все это и было содержанием “карамзинского” периода в русско-английских литературных связях, его днями и ночами, буднями и праздниками» [5: с. 18–19]. Именно в период рецепции английской словесности в русской, как отмечает далее Топоров, формируется образ «странника, одинокого и бесприютного в этом мире (соответственно и тема странничества, путешествия, плавания “в океане неисходимом”)» [3: с. 25]. К англизированным чудакам относились также чудаки-спортсмены, любящие продемонстрировать свою силу в «английском» духе.

Обращаясь к сюжетам из книги Пыляева «Замечательные чудаки и оригиналы», можно заметить, что многие «московские чудаки», включая, например, Павла Воиновича Нащокина, вносят в русскую культуру общеевропейскую идею стиля бидермейер. Бидермейер в России существовал на периферии и не был осознан в той степени, как в той же Англии, не говоря уже о Германии (хотя общепризнано, что эстетическим установкам стиля соответствует творчество А. Г. Венецианова и его школы и В. А. Тропинина, а также характер бытовой культуры «пушкинской поры»). И «московский чудак», живущий по своим законам, утверждает идею

12

правомочности «частного быта частного человека», не подчиняющегося норме в ее агрессивной — деиндивидуализирующей — ипостаси.

На страницах сочинений Пыляева и Прыжова появляются и другие типы «московских чудаков»:

–чудак-сутяжник (более распространен в Петербурге);

–чудак-коллекционер, вариант — чудак-букинист (также описанный у В. А. Гиляровского);

–чудак-весельчак, хлебосол, иногда врун (жил «не для себя,

адля своих многочисленных знакомых, веселился не сам, а веселил своих знакомых» [3: с. 110]);

–чудак-нелюдим, эпатирующий обывателя («В числе чудаков, живших в Москве в грибоедовское время, был известен выведенный… в… комедии под именем “Максим Петрович”… некто Новосильцев… В царствование императора Александра I Новосильцев жил замкнутый в своем роскошном таинственном нелюдимом доме, никого не принимал и сам никуда не ездил; впрочем иногда в орденах он садился на крыльце своего дома и пугал прохожих, бросая в них хлопушками. Иногда он выезжал прогуливаться на великолепном коне, покрытом вышитым золотом чепраком; вся сбруя была составлена из богатых золотых и серебряных отличного чекана цепочек. Во время таких пышных своих уличных поездок в сопровождении богато одетой свиты он курил трубку. Последнее обстоятельство особенно всех поражало

изаставляло всех снимать перед ним шапки, недоумевая, как величать этого стамбульского пашу» [3: с. 115–116]);

–чудак-шалун или остряк;

–чудак-скупец.

Разумеется, эта классификация не может быть строгой, поскольку в каждом случае речь шла о живых людях. Описание одного из переходных случаев — между чудаком-иностранцем, «околоцерковным» и чудаком-гадателем — находим у Прыжова: «Уже несколько лет живет в Москве какой-то испанец, человек неизвестно какой религии; называется он Мандри, или, как его обыкновенно зовут, Мандрыга (курсив автора. — В.К.). Он зани-

13

мается предсказаниями, угадыванием воров, говорит назидательные поучения и успел уже нажить себе хорошенький домик. За Донским монастырем стоит в поле этот странный, одинокий домик, где живет Мандрыга. У ворот стоят экипажи, а в комнатах сидятдамыидожидаются,когдавыйдетгадатель.Комнатаукрашена образами, пред которыми на столике лежит священная книга, чуть ли не Евангелие, и здесь в известные дни происходит молебствие. НиколайИвановичМандрыгаслужитичитает,каксвященник;все допускаемые к этому, обыкновенно исключительные личности, очень близкие к хозяину, умиленно слушают чтения и молятся. Комната сияет в образах, горят свечи, как в церкви, Николай Иванович кадит… Он на вид сухощав, не великого роста, с бледным лицом, черноглазый, черноволосый, какими бывают очень часто итальянские фокусники. Многие барыни совершенно им очарованы, они жертвы его, и он делает из них, что хочет» [4: с. 104].

Ближе к началу XX века сформировался еще один тип «московских чудаков», по-видимому, самый поздний. Это чудакученый, чудак-профессор. Таков герой повести Андрея Белого, которая так и называется «Московский чудак». Профессор Коробкин сформировался, как отмечает автор, на стыке высокой культуры и хаоса обыденности: «Вспомнилось: лет тридцать пять был ещё без усов, бороды, но — в очках, в сюртуке и в жилете, застегнутом туго, под тощей микиткою; жил словотрясом котангенсов; праздно боролся с клопами и спорить ходил с гнилозубым доцентом— в квартирудоцента;вокошконеслоиз помойки; они, протухая, себя проветряли основами геометрии; образовались воззрения: иррациональная мутность помойки и запахи тухлых яиц от противного ясно доказывали рациональность абстрактного космоса, с высшим усилием выволакиваемого из отхожего места к критериям жизни Лагранжа и Лейбница.

И меж помойкой и ними выковывалось мирозренье профессора».

Жизнь героя так и протекает между этими двумя крайностями: «Думал об этом, под мышкой щемя спинку стула; рукой перочинный свой ножик ловил; трах: тот ножик упал; затрещало сиде-

14

нье, и дернулась скатерть; профессор своей головой провалился под стол и тянулся с кряхтеньем за ножиком: поднял, подбросил,

вздохнул» [1: с. 11–12].

Отдельной темой, пожалуй, могут являться «московские чудаки» в прозе Сигизмунда Доминиковича Кржижановского. Для начала следует отметить, что в прозе этого писателя прежде всего сама Москва показана, если можно так выразиться, как «городчудак». Населяющие ее люди — отчасти персонажи некой драмы идей, которая, пожалуй, более всего занимала Кржижановского. Их чудачество связано не с теми позициями, которые выявляют грибоедовские типы. Напротив, его причина — в атипичном стиле мышления, само появление которого возможно, вероятно, именно в Москве. Лабиринт московских улиц в произведениях писателя выступает метафорой человеческого мозга с его запутанными извилинами (в городе — улицами с их непредсказуемыми подъемами и спусками, изгибами и поворотами). Московское пространство и московский стиль мышления — понятия для Кржижановского близко родственные.

Подтверждением органичности «московского чудака» «московскому тексту» является возникновение в Москве в конце 1920-х годов журнала, который так и назывался — «Чудак». Явившись идейным порождением журнала «Смехач», это издание было, как и аналогичные сатирические издания, направлено на борьбу с пороками общества и носителями этих пороков (плохими кооператорами, растратчиками, бюрократами, подхалимами, управдомами, частниками, завами, хулиганами, гражданами, не желавшими снижать цены, хозяйственниками, отлынивающими от режима экономии, а если говорить шире — то с пошлостью, невежеством и бездарностью). В первом объявлении о новом журнале говорилось, что «чудаками» были Диоген, Христофор Колумб, Исаак Ньютон, наконец, Карл Маркс — т.е. люди, способные преодолеть уже очерченные границы существования и благодаря этому открыть нечто новое. Между прочим, именно

втаком значении понятие «чудак» продолжает функционировать

влитературе и в советское время, правда, уже без соотнесения с

15

Петербургом и Москвою. Задачей журнала «Чудак», таким образом, становилось доказательство существования «чудака советского» (правда, не «московского», но это бы противоречило парадигме культуры тех лет; неслучайно и чудаки-обэриуты не связываются с каким-либо из столичных локусов).

Позже, в шестидесятые годы, один из ленинградских поэтов, Михаил Дудин, в стихотворении «Признание чудака» (1967) продолжил тему, поднятую журналом «Чудак»: «Чудак — от слова “чудо”. // Но, смерти вопреки, // Земля живет, покуда // Есть в мире чудаки. // Я плачу и чудачу. // Ни дома, ни кола. // Но всем сулят удачу//Моиколокола».Обратимвнимание, чтолексика,входящая в семантическое поле понятия «чудак», в данном контексте (имеются в виду слова «чудо», «колокола») маркирована и связана со специфически московской культурой. Разного рода «чудаки» населяли советскую детскую литературу, но это отдельная тема (и, вероятно, здесь образ чудака связан с образами английской словесности, к которой были причастны патриархи отечественного перевода, детские поэты С. Я. Маршак и К. И. Чуковский).

Завершая очерк типологии и бытования «московского чудака» в литературе XIX–XX веков, следует отметить, что в XX столетии этот образ если не сходит на нет, то, во всяком случае, оказывается вытеснен на маргинальные позиции. Причины, надо полагать, носят экстралитературный характер: в тоталитарном обществе и «обслуживающем» его искусстве чудак невозможен, во время застоя его место в культуре занял «инакомыслящий», поведенчески также выламывающийся из нормы, однако выполняющий другие задачи. Интересно, что писатели, целенаправленно формирующие образ «чудака», переносят его бытование из Москвы в провинцию (ярчайший пример — В. М. Шукшин с его «Чудиком»). «Московский чудак», существовавший между хаосом и высокой культурой, постепенно стал достоянием истории литературы.

16

Литература

1.Белый А. Москва. – М.: Советская Россия, 1990. – 768 с.

2.Город и люди: Книга московской прозы / Составление, статьи и комментарии В. В. Калмыковой, В. Г. Перельмутера. – М.: Русский импульс, 2008. – 640 с.

3.Прыжов И. Г. Двадцать шесть московских дур и дураков. –

М.: Эксмо, 2008. – 544 с.

4.Пыляев М.И. Замечательные чудаки и оригиналы. – М.: Orbita, Московский филиал, 1990. – 765 с.

5.Топоров В.Н. Пушкин и Голдсмит в контексте рус-

ской Goldsmithiana’ы (к постановке вопроса). – Wien: Wiener SlawistisherAlmanach. Sonderband 29, 1992. – 268 с.

17

И.А. Беляева

ОБРАЗ МОСКВЫ В ПУБЛИЦИСТИКЕ И ЭПИСТОЛЯРНОМ НАСЛЕДИИ И.С. ТУРГЕНЕВА

Тема«МосквавжизниитворчествеИ.С.Тургенева»включает

всебя не только богатейший фактографический материал, относящийся к области краеведения или биографическому дискурсу [4], но и изучение поэтики. Ученым только предстоит осмыслить образ Москвы в художественном мире Тургенева, а в перспективе проанализировать значения тургеневского «московского текста». В этой связи немаловажно обращение к эпистолярному наследию и публицистике писателя, в которых складывался сложный и во многом противоречивый образ Москвы.

Эту работу можно рассматривать как начало изучения тургеневского московского текста, основные направления которого определяются следующими аспектами: Москва в творчестве писателя нередко становится пространством, которое предельно субъективно, психологически окрашено и тесно связано с личными переживаниями и эмоциями; особым образом решается у Тургенева проблема оппозиционности Москвы и Петербурга — двух столиц России, которые он скорее склонен рассматривать как две во многом схожие, диалектически связанные между собой грани образа России; исключительно важен для писателя психофизиологический тип «москвича» с его философической жилкой и неуспокоенной душой, проявляющей свою деятельную природу

вслове.

Тургенев не был москвичом по рождению, поэтому, возможно, не ощущал какой-то особой, кровной связи с Москвой. Он не мог, подобно М.Ю. Лермонтову, считать Москву своей родиной и потому прощать ей все горести, что пришлось в этом городе пережить, или, подобно А.С. Пушкину, замирать при мысли о Москве. Его сердцу роднее было Спасское, где прошли его ранние детские годы, орловские места, позже — дом в Бадене, который казался подобием семейного гнезда. Его любимые люди жили и в Петер-

18

бурге, и в Москве, но к самим городам, вне их связи с близкими людьми, писатель не был привязан.

Ивсе же с Москвой Тургенева связывало многое. Здесь он учился в Московском университете, впервые полюбил, о чем спустя много лет поведал в повести «Первая любовь». Серьезные литературные привязанности и дарования обнаружились у него также в Москве. В целом, московское житье Тургенева — важнейший период в его человеческом и творческом становлении.

Ихотя в его письмах разных лет нет признаний в любви к Москве, об этом городе он говорит часто. Нейтрально-холодный (и это в лучшем случае!) тон его высказываний о Москве, казалось бы, должен исключить этот город из его творческого пространства, однако, как это ни парадоксально, именно в Москве происходят события многих произведений писателя.

В одном из ранних рассказов Тургенева под названием «Андрей Колосов» действие разворачивается в Москве, которая предстает как провинциальный город со старым укладом, где в своем маленьком, незатейливом мире живут простые люди, так называемые «маленькие» герои. В романе «Дым» бедное жилище семейства Осининых, некогда родовитых московских князей, располагалось «около Собачьей площадки, в одноэтажном деревянном домике, с полосатым парадным крылечком на улицу, зелеными львами на воротах и прочими дворянскими затеями» [2: т. 7, с. 280]. В повестях «Несчастная» и «Муму» героини проживают на Остоженке. В «частном доме на Остоженке» находится театральная площадка, где выступала Клара Милич из одноименной повести. А вот дом семейства Стаховых из романа «Накануне» располагается на Пречистенке: это был их собственный большой дом, богатый, «с колоннами, белыми лирами и венками над каждым окном, с мезонином, службами, палисадником, огромным зеленым двором, колодцем на дворе и собачьей конуркой возле колодца» [2: т. 6, с. 249]. Большое московское хозяйство!

На страницах произведений Тургенева оживает и студенческая Москва, точнее, Москва углов и дешевых квартир, где находят приют вечно нуждающиеся студенты. В романе «Накануне»

19

квартира Инсарова располагается так, что «добраться до нее нелегко»: «на заднем дворе безобразного каменного дома, построенного на петербургский манер между Арбатом и Поварской». Это была «большая, почти совсем пустая комната с… крошечною кроваткой в одном углу, кожаным диванчиком в другом», но с единственным стулом [2: т. 6, с. 186, 187]. В маленькой комнате студента Андрея Колосова стоял всего один комод у двери, на котором и «восседал» хозяин [2: т. 4, с. 10]. Жилище Рудина вмещало единственный диван, который «провалился и стал похож на лодку» из-за многочисленных сидящих на нем гостей [2: т. 5, с. 255]. Студенческие московские углы, как видно из этих описаний, были весьма скромными.

Сам писатель, как и его герои, часто живал в Москве. Но любил ли он свое московское житье? Видимо, нет. По крайней мере, переписка Тургенева свидетельствует о том, что его не покидало ощущение временности, непрочности своего существования здесь. В Москве он предпочитает оставаться ненадолго, все время куда-то спешит из нее: торопится в Спасское, в Петербург, в Европу. В Москве его задерживают, в основном, дела, связанные то с наследством, оставшимся после смерти матери, то дела брата, то издательские хлопоты. Письма разных лет об этом говорят красноречиво. Так, Полине Виардо в сентябре 1850 года Тургенев сообщает: «Что касается до зимы, то я ее всю проведу в Петербурге, где буду через неделю, так как в Москве предполагаю остановиться только на два дня. <…> Я проведу зиму в Петербурге, весну и лето в деревне» [3: т. 1, с. 399]. «…В Москве пробуду только день Светлого Воскресения – но увижусь с Вами в начале мая, то есть на обратном пути из деревни, где я пробуду не более трех недель. — Я здесь нанял дачу в Петергофе», — пишет Тургенев к С.Т. Аксакову из Петербурга весной 1854 года [3: т. 2, с. 219]. В.Я. Карташевской он признается в одном из своих московских писем февраля 1860 года, что только простуда задержала его в Москве: «Теперь уж у меня не то на уме: только и думушки, как бы попасть поскорей опять в Петербург» [3: т. 4, с. 22]. В письме к Полине Виардо летом 1868 года читаем: «Буду считать себя

20