Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

счастливым, если через две недели, считая от этого дня, удастся выбраться из Москвы…» [3: т. 7, с. 177]. Тургенев даже мечтает, что если бы была прямая железная дорога «прямо из Динабурга через Витебск, Смоленск, Рославль — в Орел», то он бы «прикатил… прямо, минуя Петербург и Москву» [3: т. 7, с. 302].

ЖизньвМосквепредставляласьТургеневунеуютной.Ончасто признается, что его московские впечатления скучны и тоскливы

[3: т. 2, с. 39; т. 4, с. 18, 357; т. 7, с. 181]; опасается за Л.Н. Толстого,

что тому в Москве неудобно будет работать — скука одолеет [3: т. 3, с. 169]. Скучной ему показалась и открытая лекция известного московского профессора С.П. Шевырева, которую Тургенев посетил в начале 1860-х годов: «Было человек 40, — пишет Тургенев к В.П. Боткину. — Этакой скуки и вообразить нельзя… Повеяло самой преисподней Сивцева Вражка и малой Конюшенной!» [3: т. 4, с. 356]. Общий эмоциональный итог — скука.

Тургеневу проще жить в Петербурге. Так, в письме к С.Т. Аксакову летом 1856 года он рассуждает о своей возможной встрече с Константином Сергеевичем и о продолжении их спора о двух столицах: «Я бы ему, между прочим, постарался объяснить причины, заставившие меня предпочитать Петербург Москве, как место жительства» [3: т. 2, с. 374]. Известно, что К.С. Аксакова возмущала прохладность Тургенева по отношению к Москве. В одном из писем к Тургеневу он заявлял: «Неужели вы и нынешнюю зиму думаете проводить в поганом Петербурге, который народ называет “Пятибрюх”?.. Покуда вам будет казаться возможным жить в Петербурге, по тех пор мы с вами на разных путях, по тех пор вы будете слабы и шатки». Для К.С. Аксакова компромисс был невозможен, о чем и свидетельствует решительный тон письма, а Тургенев по самому своему психологическому складу не склонен был никогда и ничего резко противопоставлять.

Неизвестно, что мог Тургенев говорить К.С. Аксакову во время их полемики и какие доводы и причины своего предпочтения Петербурга Москве он предлагал, но абсолютно точно, что и к петербургской жизни душа его лежала не вполне. Он, например, считал, что в «болоте петербургской жизни» может пропасть и са-

21

мый большой талант: «хватил заразы высочайшей протекции — кстати, тут явилась прирожденная лень, паразиты-приятели, вино, генияльничание, ломание — и пошло все к черту!» [3: т. 3, с. 111]. Это почти повторяет микросюжет гоголевского «Портрета», а ведь сказаны приведенные выше слова о замечательном композиторе М.И. Глинке. И скука в Петербурге бывает такая же, как в Москве [3: т. 2, с. 39]. И Москва, и Петербург в восприятии Тургенева нередко объединяются в некое единое пространство, где царствует холод и снег. В апреле 1867 года Тургенев пишет П.В. Анненкову из Баден-Бадена о том, что его баденское «гнездо», его «родина» встретили теплом: «перед окнами у меня так же зелено и золотисто, как в Москве было бело и тускло». И тут же прибавляет: «Вы помните, какая метель была в самый день моего выезда из Петербурга? Все было подавлено сугробами снега… а к югу от Франкфурта уже пошла полная сияющая весна. А у вас, чай, еще и теперь снег. <…> Как я глубоко и радостно вздохнул, увидев наконец свое гнездо, зелень и солнце вместо снега и тумана… Я почти все время моего пребывания в России был болен: и уж как мне было томно там!» [3: т. 6, с. 224]. А в апрельском письме 1880 года к М.Г. Савиной сообщает, что «все пространство от Петербурга до Москвы было занесено снегом, как в декабре; зато Москва вся залита грязью… Некрасивая весна!» [3: т. 12, с. 135]. Москва и Петербург — словно единый лик России, холодной и занесенной снегом.

Примечательно, что к орловской природе подобную метафору холода Тургенев не применяет. И даже «серость» там — «зеленозолотистая»: «…Я ничего не знаю прелестнее наших орловских старых садов — и нигде на свете нет такого запаха и такой зелено- золотистойсерости(новоеслово)подчуть-чутьлепечущимилипа- ми в этих узких и длинных аллеях, заросших шелковистой травкой иземляникою.Чудо!»[3:т.9,с.283].ПодобныхэмоцийниМосква, ни Петербург у Тургенева не вызывали. Даже летняя Москва — всего лишь «пустеет», но не расцветает [3: т. 7, с. 181]. И только пригороды Москвы — Кунцево, Абрамцево, где жили Боткины и Аксаковы, казались «волшебными островами» [3: т. 3, с. 15].

22

Итак, Москва и Петербург в восприятии Тургенева и объединялись, и противопоставлялись. Несомненно, будучи человеком своей эпохи, писатель не мог не замечать обнаружившихся противоречий между Петербургом и Москвой, которые были связаны с полемикой двух идейных течений русской мысли — западничеством и славянофильством. Москва как «родина» славянофилов (впрочем, и западников тоже) у него ассоциировалась со «славянщиной», «лампадным маслом» и «славянской ворванью» [3: т. 9, с. 52], то есть показной и косной кичливостью своей национальной самобытностью. Это было абсолютно неприемлемым для Тургенева. И вовсе не потому, что он не ценил своих национальныхкорней.Родинуонлюбил,зналигордилсяеепрошлым,новот крайнего выражения идеи патриотизма он не принимал никогда. И в славянофилах он не признавал именно их истовость, хотя с ними общался: особо тесные, доверительные отношения сложились у него с С.Т. Аксаковым, который был много старше Тургенева. А вот с его сыновьями, в частности с Константином, Тургенев не соглашался,причемименнопопричинерезкостиинепримиримости его суждений. Например, К.С. Аксаков настаивал на перенесении столицы в Москву, потому что столица должна располагаться в сердце России, «в середине народа», а «Петербург находится не только не в середине государственного племени, не только не в середине русского народа, но совершенно вне его… он находится за чертою русской жизни, за чертою коренной, настоящей России… Одним словом, Петербург есть заграничная столица России» [1: с. 233]. Тургеневу, видимо, гораздо ближе была мысль В.Г. Белинского, который в очерке «Петербург и Москва», проводя резкое разграничение между этими двумя городами, позволяет себе помечтать: «Петербург и Москва — две стороны или, лучше сказать, две односторонности, которые могут со временем образовать своим слиянием прекрасное и гармоническое целое, привив друг другу то, что в них есть лучшее» [1: с. 207].

Объединению Москвы и Петербурга в восприятии Тургенева не мешало их разграничение. Здесь действовал тот же «коренной закон» гегелевской диалектики, который, по мнению писателя,

23

объяснял существо жизни: «вся эта жизнь есть ни что иное, как вечное примирение и вечная борьба двух непрестанно разъединенных и непрестанно сливающихся начал. <…> Эти две силы косности и движения, консерватизма и прогресса, суть основные силы всего существующего» [2: т. 5, с. 341]. Поэтому Тургенев

ине искал предпочтений — «центростремительный» и живущий идеей прогресса Петербург не может существовать без «центробежной» и консервативной Москвы. И нелепо, с его точки зрения, отстаивать только правду одной стороны.

Отношение Тургенева к западничеству и славянофильству, учения которых олицетворяли собою соответственно Петербург

иМосква (существовали, правда, петербургские славянофилы и московские западники), было, видимо, таким же. Интересно, как Тургенев оценивал мемуарную прозу С.Т. Аксакова и А.И. Герцена. В письме к последнему в сентябре 1856 года он, сам удивляясь тому, как в нем уживается интерес к западнической мысли и к славянофильской, признается: «Странное дело! В России я уговаривал старика Аксакова продолжать свои мемуары [«Семейную хронику». — И.Б.], а здесь — тебя. И это не так противуположно, как кажется с первого взгляда. И его и твои мемуары — правдивая картина русской жизни, только на двух ее концах — и с двух разных точек зрения. Но земля наша не только велика и обильна — она и широка — и обнимает многое, что кажется чуждым друг другу» [3: т. 3, с. 10–11]. Таким образом, крайние грани русского сознания были, с точки зрения Тургенева, схожи тем, что представляли собой «правдивые картины русской жизни». А он мог найти, услышать единство между, казалось бы, непримиримыми противниками,которыенасамомделебылипредставителямитого

ввысшей степени привлекательного для Тургенева типа людей, которых можно назвать истинными радетелями своего Отечества.

Питательной почвой, на которой возрастал тип подобного энтузиаста, как западника, так и славянофила, были московские кружки и споры, где обсуждалось многое, в том числе немецкая философия и вопросы о путях развития России. Подобные словесные баталии были неотъемлемой чертой московской жизни.

24

Отношение Тургенева к этим спорам и к московскому многословию было неоднозначным — в силу особенности его восприятия любого явления. Он видел положительное и отрицательное в подобной любви москвичей к красноречию.

Тургенев неоднократно в письмах сетовал на то, что вечные московские разговоры его утомляют. «Болтали, болтали до гуденья колокольного в ушах и в мозгу» [3: т. 9, с. 52]. О «побоище, происходившем в первопрестольном граде Москве между графом Бобринским и профессором элоквенции Шевыревым», он иронично-саркастически пишет в письме к А.И. Герцену в начале 1857 года: «Возникли споры (как это водится в Москве) о славянофильстве, о статье Аксакова о богатырях». Этот спор закончился «знаменитой дракой, от которой по всей Москве стон стоял стоном» [3: т. 3, с. 93, 94]. «Московские впечатления до сих пор не очень разнообразны: те же люди, те же толки», – сообщает ТургеневвписьмекЕ.Е.Ламбертвянваре1860года[3:т.4,с.18]. Спорили в Москве в кружках. Об одном из подобных философских кружков сочинена целая инвектива его «жертвой», Гамлетом Щигровского уезда из одноименного рассказа писателя. Герой Тургенева называет московский кружок «ужасным», потому что он «заменяет разговор рассуждениями, приучает к бесплодной болтовне, отвлекает вас от уединенной благодатной работы, прививает вам литературную чесотку; лишает вас, наконец, свежести и девственной крепости души» [2: т. 3, с. 262]. Это суждение не лишено преувеличений, но оно во многом справедливо: чрезмерность говорения, отсутствие живой жизни, искусственность были свойственны московским собраниям.

ХотямногоречивостьМосквыипритягивалаксебеТургенева. Он сам по молодости лет был не прочь поспорить, показать свое умение побеждать в словесных баталиях. Например, с гордостью вспоминал,чтооднаждывступилвспорссамимА.С.Хомяковым. Это произошло зимою 1841 года, по возвращении из Берлина, где он изучал немецкую философию. «В Москве существовало тогда несколько домов, в которых чуть не каждый вечер происходили словесные препиранья о предметах важных… и ненужных — о

25

предметах отвлеченных и философских, и политических. Люди сходились,спорилидолго,горячо,нелепо;времялетело…Поспоривши всласть, ратоборцы разъезжались — до следующего вечера. В числе их были, как водится, первые теноры, простые баса и хористы; были также и гости без речей. Покойный А.С. Хомяков играл роль первенствующую, роль Рудина. Все это мне было на руку — недаром же я жил в Берлине, изощрялся в диалектических тонкостях, а потому я, хоть и не в передних рядах, однако высвистывал свою партию тоже. Помню мое первое столкновение с самим великим Алексеем Степанычем: внутренно я робел, но самолюбие меня поддержало. О победе, разумеется, не могло быть и речи, но и позорного поражения я не потерпел… Ни до чего, кажется, не договорился, но и не уступил. Чего же еще было желать? Я попал в цех словоизвергателей, выражаясь щедринским языком» [2: т. 11, с. 286]. Пафос описания, несомненно, иронический, однако Тургенев не подвергает критике талант красноречия Хомякова.

Он ценит искусство ведения споров и у другого своего оппонента — К.С. Аксакова. Интересно, что споры с ним Тургеневу особенно необходимы. В одном из писем к С.Т. Аксакову он признается, что «очень любит» спорить с Константином Сергеевичем. «Несмотря на наш крик и жар, — сообщает Тургенев

вдекабре 1856 года, — дружелюбная улыбка не сходит у нас с души и чувствуется в каждом слове». Примечательно и следующее уточнение: «А с иным во всем соглашаешься и спорить не о чем — а между им и тобой целый овраг» [3: т. 3, с. 68]. Конечно, стоит учитывать и корректность Тургенева, ведь письмо адресовано отцу Константина Сергеевича, но тем не менее, если он был

вчем-то не согласен, то в письмах позволял себе быть вполне откровенным и решительным в оценках.

Тургенев не принимал крайностей убеждений как у К.С. Аксакова, так и у кого-либо другого. Однако внешняя крайность – одежда, псевдорусские манеры (известно, например, что славянофилы ходили в мурмолках, а разговаривали по-французски) — не заслоняли в московском знакомом Тургенева его живой души. Эн-

26

тузиазм К.С. Аксакова был сродни тому красноречию, музыкой которого как высшим даром обладал тургеневский Рудин.

Подобный энтузиазм, «деятельное стремление к совершенству», Тургенев ценил и в Т.Н. Грановском, и в В.Г. Белинском, который, по его мнению, «был идеалист в лучшем смысле слова». Вынес этот идеализм Белинский из своих московских лет: «В нем жили предания того московского кружка, который существовал в начале тридцатых годов и следы которого так заметны еще доныне. Этот кружок, находившийся под сильным влиянием германской философской мысли (замечательна постоянная связь между этоймысльюиМосквою),заслуживаетособогоисторика»[2:т. 11, с. 37]. Так напишет Тургенев в своих воспоминаниях о Белинском. Последнее его замечание о роли Москвы как центра, где рождалась русская философская мысль, весьма примечательно.

Итак, искусственность и отсутствие живой жизни наряду с энтузиазмом и внутренним горением — так противоречиво воспринимал и оценивал Тургенев московские кружки, где на основе немецкой философии и страстной любви к своему отечеству возрастали и западники, и славянофилы.

Нельзя не признать, что Москва была несколько свободнее и даже в какой-то мере своевольнее Петербурга. Все это было возможно благодаря некоторой отдаленности Москвы от официальной столицы. В творческой судьбе Тургенева это обстоятельство нашло отражение. Известно, что, нарушив запрет столичной цензуры печатать некролог Н.В. Гоголю в петербургских журналах, Тургенев успешно переадресовал его в Москву и опубликовал 13 марта 1852 года в «Московских ведомостях» под характерным заголовком «Письмо из Петербурга». Москва могла ослушаться и не обратить особого внимания на запрещение, хотя оно распространялось на все издания. Этим и воспользовался Тургенев, а потом в «Житейских и литературных воспоминаниях» рассказал об этой истории. Примечателен сам факт отклика «петербуржца» Тургенева на скорбное событие общероссийского масштаба, произошедшее в Москве. Тургенев писал о Гоголе: «В день, когда его хоронит Москва, нам хочется протянуть ей отсюда руку — соеди-

27

ниться с ней в одном чувстве общей печали. Мы не могли взглянуть в последний раз на его безжизненное лицо; но мы шлем ему издалека наш прощальный привет — и с благоговейным чувством слагаем дань нашей скорби и нашей любви на его свежую могилу,

вкоторую нам не удалось, подобно москвичам, бросить горсть родимой земли! Мысль, что прах его будет покоиться в Москве, наполняет нас каким-то горестным удовлетворением. Да, пусть он покоится там, в этом сердце России, которую он так глубоко знал и так любил, так горячо любил, что одни легкомысленные или близорукие люди не чувствуют присутствия этого любовного пламени в каждом им сказанном слове!» [2: т. 11, с. 65]. Почти поаксаковски именует Тургенев Москву сердцем России, а любовь к Родине для него неотделима от любви к бывшей столице. И хотя жанр статьи предполагал некоторую необходимую условность высказывания, думается, Тургенев не мог не признавать особого положения и особой роли Москвы.

Москва оценивается Тургеневым и как центр литературного движения. В письмах к своим московским корреспондентам он часто обращается с просьбой сообщить «слова два о литературных движениях в Москве», о журналах «Русский вестник», «Русская беседа». В Москву часто влекут его дела, связанные с публикацией произведений. В 1852 году в Москве выходят отдельной книгой «Записки охотника». В 1860-е годы Тургенев печатается

в«Русском вестнике» М.Н. Каткова. В этом журнале выходят его романы «Накануне», «Отцы и дети», «Дым», повесть «Несчастная» и др. В 1862 году московский книгоиздатель И.В. Базунов печатает отдельной книгой роман «Отцы и дети». Четырехтомное собрание сочинений приблизительно в те же годы Тургенев готовит к публикации у Н.А. Основского, и позднее неоднократно издается в Москве у московского книгопродавца Ф.И. Салаева.

Многое связывает его и с Московским университетом. Это не только год учебы здесь, но и уважение к московскому духу учености и какой-то внутренней неуспокоенности. Он горит желанием принять участие в юбилейных торжествах 12 января 1855 года, о чем сообщает С.Т. Аксакову в письме, специально для этого при-

28

езжает в Москву. В Московском университете тоже любили писателя. Во время «незабываемого приема» 1879 года Тургенев ответно произносит речь, обращенную прежде всего к московскому студенчеству, которая была исполнена чувства искренней любви и звучала как благословение: «Вот уже второй раз, с тех пор как я живу в Москве, что вам угодно почтить меня проявлением своего сочувствия. Я глубоко этим тронут и искренне благодарю вас. Для начинающего писателя сочувствие молодого поколения, его сверстников, конечно, драгоценно: оно служит ему сильным поощрением; но для писателя стареющего, уже готовящегося покинуть свое поприще, это сочувствие, так выраженное, есть, скажу прямо, величайшая, единственная награда, после которой уже ничего не остается желать. Оно доказывает ему, что жизнь его не прошла даром, труды не пропали, брошенное им семя дало плод. Я тем более горжусь и осчастливлен этим сочувствием, что сам был студентом Московского университета и всегда считал за честь принадлежать к этому рассаднику просвещения, истинной духовной свободы». Подобный теплый прием был оказан Тургеневу чуть позже и в Петербурге. И там писатель произнес слова благодарности и признания, не делая тем самым предпочтений, словно стараясь объединить силы во имя «единодушного служения России — той России, какою ее создала история, создало то прошедшее, к которому должно правильно и мирно примкнуть будущее» [2: т. 12, с. 335, 339].

Тургенев не только соглашается выступить на открытии памятника Пушкину в Москве, но и принимает деятельное участие в организации всенародных торжеств по этому поводу. Он неоднократно сообщает своим корреспондентам о том, как бы ему хотелось устроить чествование Пушкина. Он принципиально против разделения городов и литературных сообществ в этом деле. В письме к В.П. Гаевскому в мае 1880 года Тургенев повторяет свою постоянную мысль: «Очень приятно слышать, что петербургская литература хочет двинуться в Москву: надо всем собраться — целой массой — всякие отдельные и поздние манифестации неуместны» [3: т. 12, с. 251]. Он всячески приветствует

29

единение городов и явно не отдает предпочтения Москве, но она оказывается в центре, потому что памятник открывается здесь — значит нужно здесь объединиться.

В речи Тургенева на открытии памятника Пушкину была высказана его сокровенная мысль. Однако она может удивить современного читателя, как удивила и пришедших на праздник некоторой сдержанностью по отношению к заслугам Пушкина: Тургенев не спешит назвать поэта «национально-всемирным» гением, сравнить с Шекспиром или Гёте. В этом его слово контрастировало с речью Ф.М. Достоевского, который говорил о всемирной отзывчивости и всечеловечности Пушкина. Тургенев же полагал, что Пушкин подарил своему соотечественнику свободу, образование и сделал его «более русским» — в этом и состоит его великая заслуга, причем гораздо более значительная, чем абстрактное мессианство. «К чему этот всечеловек, — полагает Тургенев, — которому так неистово хлопала публика? Да быть им вовсе и не желательно: лучше быть оригинальным русским человеком, чем этим безличным всечеловеком. Опять все та же гордыня под личиной смирения» [3: т. 12, с. 272]. Московская речь Тургенева о Пушкине раскрывает взгляд писателя на самобытность русского человека, России в целом и в частности Москвы, всегда любившей обсуждать эту тему.

Любовь Тургенева к Москве, не очевидная на первый взгляд, была сродни любви писателя к России, которую он страстно ненавидел и страстно любил, подобно герою своего романа «Дым». В одном из писем к И.П. Борисову Тургенев писал о том, что его «последнее пребывание в России и в Москве» ему «пришлось по вкусу». И дальше поясняет: «Все, что ни говори, почва, родная земля, родной воздух» [3: т. 9, с. 65]. Возможно, в тургеневской холодности или же «ненависти» к Москве и России тоже проявлялась любовь — любовь как тоска по тому идеальному, но скрытому за недолжной, горделивой, фальшивой национальной самовлюбленностью, которая не позволяет русскому человеку развиваться и становиться лучше. Тургенев был уверен: одной живой водой без мертвой русского богатыря не пробудить ото сна.

30