Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

дой, непобедимой красавицей. Прага и Вена по сравнению с ней «что!». Они милы своей мирной тихой жизнью, гармонией существования. Москва же — единственная для нее столица, вечно метущийся, странный, сильный своими традициями город души. «Жизнь (в Чехии. — Е.К.) мало чем отличается от московской, бытовая ее часть…», — напишет она в письме Б. Пастернаку в 1922 году [2: с. 642]. Да, «бытовая часть» та же, но духовная…

Из пристанища души Москва после эмиграции превращается в город-плен.

ЕЁМосква—невесомая,неотягощеннаябытомстолица,вко- торой важна прежде всего гармония духовных ценностей. Утрата их разрушает само понятие города для Цветаевой.

Цветаева, не раз воспевшая Москву в стихах, заслужила свое право на нее. Город все-таки принял свою странницу (в Борисоглебском переулке находится и действует музей Марины Цветаевой) и ЕЁ Москва — достояние русской литературы.

Литература

1.Катаева-Лыткина Н.И. Прикосновения: Статьи разных лет / Сост. И.Ю. Белякова, Э.С. Красовская. – М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2002. – 184 с.

2.Цветаева М. Автобиографическая проза. Дневниковые записи. Воспоминания о современниках. Эссе. Письма. – Екатеринбург: У-Фактория, 2005. – 768 с.

3.Цветаева М.И. Собрание сочинений: В 7 тт. / Сост., подг. текста и коммент. А.А. Саакянц, Л.А. Мнухина./ М.И. Цветаева. – Т. 1. – Кн. 1. Стихотворения. – М.: Терра; Книжная лавка – РТР, 1997. – 336 с.

4.Цветаева М.И. Собрание сочинений: В 7 тт. / Сост., подг. текста и коммент. А.А. Саакянц, Л.А. Мнухина./ М.И. Цветаева. – Т. 1. – Кн. 2. Стихотворения. – М.: Терра; Книжная лавка – РТР, 1997. – 320 с.

5.Цветаева М.И. Собрание сочинений: В 7 тт. / Сост., подг. текста и коммент. А.А. Саакянц, Л.А. Мнухина. / М.И. Цветаева. – Т. 2. Стихотворения. Переводы. – М.: Терра; Книжная лав-

ка – РТР, 1997. – 592 с.

81

В.А. Сухов

ОБРАЗ МОСКВЫ В СУДЬБЕ И В ТВОРЧЕСТВЕ Анаталия МАРИЕНГОФА

Москва сыграла очень важную роль в судьбе и в творчестве А.Б. Мариенгофа. Десять лет, с 1918 по 1928 год, прожитые им в столице, до переезда в Ленинград, составили целую «эпоху». Отметим,чтопервуюпопытку«покоритьМоскву»Мариенгофпредпринял еще в 1916 году, когда после окончания в Пензе частной гимназии Понамарева поступил на юридический факультет Московского университета. Учеба его продлилась недолго, вскоре он уходит добровольцем на фронт Первой мировой войны. Вторая попытка оказалась более удачной. В августе 1918 года Анатолий Мариенгоф переезжает из Пензы в Москву и останавливается у своего родственника, жившего в одном из номеров «Метрополя», когда гостиница была переименована во 2-й Дом Советов. На ее фасаде еще отчетливо были видны следы от осколков, оставшиеся после уличных боев.

В стихотворении «Толпы, толпы, как неуемные рощи» (1918) впервыебылизапечатленымосковскиереалии:«Артиллериябила по «Метрополю», // Выкусывая клочья из Врубеля» [3: c. 214], — Мариенгоф напоминал о вооруженном противостоянии юнкеров большевикам, которое продлилось с 7 по 17 ноября 1917 года.

Тогда в гостинице «Метрополь» был пункт обороны юнкеров, обстрелянный артиллерией большевиков. Керамическое панно «Принцесса Греза», выполненное по эскизу М. Врубеля, было повреждено осколками снарядов.

Вслед за А. Блоком и В. Маяковским Мариенгоф проводил аналогию между революционными и библейскими событиями:

«Второго Христа пришествие…» Зловеще: «Антихриста окаянного…» На перекрестках, углах горланно:

— Вечерние, вечерние известия! Хлюпали коня подковы

82

Вжиже мочи и крови…

Вэти самые дни в Московии Родился Саваоф новый» [3: 214–215].

Для кого-то революция ассоциировалась со вторым пришествием Христа, многие видели в ней явление «Антихриста окаянного», конец света, грядущий апокалипсис. Мариенгоф связывал революцию с рождением нового Бога, считая, что это событие произошло в залитой кровью «Московии» в 1917 году.

Изображая Москву, Мариенгоф в стихотворении «Октябрь» (1918) обращался к евангельским аналогиям. Упоминание Тверского бульвара он включал в евангельский контекст: «Опять Иисус на кресте, а Варавву // Под руки и по Тверскому…» [3: с. 208]. Мариенгоф воспринимал Москву как современный аналог Иудеи, где повторилась история с распятием новоявленного Христа. В стихотворении «Твердь, твердь за вихры зыбим» (1918) Мариенгоф в духе революционного богоборчества смело ставил в один образный ряд Христа и пытки московского ЧЕКа:

«Твердь, твердь за вихры зыбим, Святость хлещем свистящей нагайкой И хилое тело Христа на дыбе Вздыбливаем в Чрезвычайке» [3: c. 216].

Скандальную известность начинающему поэту приносит его первая «московская» поэма «Магдалина», написанная в начале 1919 года. Глава из нее была опубликована в газете «Советская страна» 10 февраля 1919 года вместе с эпатажной декларацией имажинистов. Лирический герой поэмы «Магдалина» дает себе подчеркнуто сниженную самохарактеристику жертвы урбанизации: «Поэт. Разве?.. Как все, как эти — // Асфальтовых змей выкидыш» [3: c. 39]; «Магдалина, я тоже ведь, тоже // Недоносок // Проклятьями утрамбованных площадей» [3: c. 40].

Для урбанизма Мариенгофа характерны саркастическигротескные интонации, резкая контрастность образов, скачко­ образность ритма, подчеркнутый цинизм и эпатирующее соединение явлений возвышенного и низменного порядка. РеволюционнаяМосквавпериодуличныхбоеввызываетунегоассоциации

83

с образом евангельской «святой грешницы» Магдалины: «Бьют зеленые льдины // Дни о гранитные набережные, // А я говорю: любовь прячь, Магдалина, // Бережно. // Сегодня, когда ржут // Разрывы и визжа над городом шрапнели // Вертятся каруселями,

//Убивая и раня… // А я говорю: прячь, Магдалина, любовь до весны, как проститутка «Катеньку» за чулок» [3: с. 38]. Урбанизм Мариенгофа сочетает описания уличных боев с любовными и евангельскими мотивами.

Образ Москвы предстает в целом ряде стихов и поэм Мариенгофа, созданных с 1920 по 1924 год: «Кувшины памя-

ти» (1920), «Встреча» (1920), «Слепые ноги» (1919), «Фонтаны седины» (1920), «Анатолеград» (1919), «Развратничаю с вдохновеньем» (1919), «Друзья» (1921), «Разочарование» (1921), «Ночное кафе» (1924). В традициях А. Блока, Мариенгоф часто изображает метель и вьюгу. В поэме «Застольная беседа» (1921) «блоковская» метель бушует на московских улицах: «А на улицах холодно. // По улицам шлендает: вьюга // И фонари бродяги.

//Из рваной стеклянной обуви // Голые пятки. // Окна, не харкайте жолтой кровью! // Чорный платок ночи скорее к белым губам

//Рам…» [3: с. 72].

Впоэме «Встреча» Мариенгоф создал одну из самых ярких урбанистических метафор: «Город, мира каменная корона, // От зубца к зубцу, с окраины и до окраины // Себя радугой над тобой гну // В уши собираю, как в урны, // В Вавилоне чаемый // Гуд» [5: с. 68]. Лирический герой здесь предстает в образе поэта-клоуна, который относится к своему творчеству, как к игре: «(Поэт или клоун?) иду на руках. // У меня тоски нет // Только звенеть, только хлопать // Тарелками лун: дзин-бах!» [3: c. 67].

По логике библейских аналогий Москва сравнивается с Вавилоном,ареволюцияуподобляетсявавилонскомустолпотворению. Эти строки можно считать программным выражением авторской позиции поэта-урбаниста.

Изображение Москвы, ее улиц и переулков часто встречается в стихах и поэмах Мариенгофа, посвященных Есенину. В поэме «Встреча» поэт, воспевший Москву эпохи революционных бурь

84

и вьюг, обращается к поэту деревни с призывом «вместе тесто стиха месить» [3: с. 69].

Не случайно Велимир Хлебников в 1920 году соединил образы Москвы и двух поэтов-имажинистов в своем экспромте: «Москвыколымага//Внейдваимаго.//Голгофа/Мариенгофа.//Город

//Распорот. // Воскресение // Есенина // Господи, отелись…» [8] .

Встихотворении «Воспоминания» (1925), рассказав о совместной жизни с Есениным в московской квартире в Богословском переулке, Мариенгоф воссоздал бытовые детали, придающие произведению достоверность. Контрастное изображение заметенной снегом Москвы , подчеркивало уют их квартиры, согретой дружеским теплом: «Лохматая пурга крутила девять дней.

//Ни улиц, // Ни дорог, // Ни площадей. // Была: // Пустынный снежный холм Москва. // Но солнце выплеснуло розовую крынку,

//И в древнем граде не найти // Одной затерянной снежинки // … (Ах, жизнь воспоминаньями мила) // Подумайте: // При градусе тепла // Нам было как в печи // Под ветхим одеялом. // Тогда мне был Есенин верным другом // Молва сплетала наши имена» [3: с. 132]. После разрыва с Есениным Мариенгоф с грустью вопрошает: «Давно ли — спрашиваю — песней и вином // Встречали ранний день // На тихом Богословском?» [5: с. 133–134]. Именно московский адрес общей квартиры Есенина и Мариенгофа (Москва, Петровка, Богословский, 3–46) указан под текстом «Почти декларации» имажинистов, датированной 1 июня 1923 года. Ее автором стал Анатолий Мариенгоф, который в отсутствие Есенина, находившегося тогда за границей, представил себя лидером русского имажинизма.

В«Почти декларации» он с иронией упоминал примеры имажинистского эпатажа, который должен был привлечь внимание москвичей: «…разыгрывалась буффонада: расписывался Страстной монастырь, переименовывались московские улицы в Есенинские, Ивневские, Мариенгофские… организовывались потешные мобилизации в защиту революционного искусства…» [5: c. 13]. Самокритично оценив достижения раннего имажинизма, в усложненных метафорах которого он видел «футуристическое

85

разорванное сознание», Мариенгоф определял новые задачи имажинистского искусства: «творить человека и эпоху» [5: с. 13]. С годами творческая манера самого Мариенгофа менялась. От усложненных метафор он переходил к «пушкинской» «формальной простоте», повторяя в чем-то путь есенинских художественных исканий. Об этом свидетельствует и стихотворение «Сергею Есенину» (30 декабря 1925), где Мариенгоф рассказал о прощании с поэтом: «Что мать? что милая? Что друг? // (Мне совестно ревмя реветь в стихах). // России плачущие руки // Несут прославленный твой прах» [3: с. 128].

Стихи и поэмы, отразившие историю взаимоотношений Есенина и Мариенгофа в московский период их жизни, вошли в итоговый сборник «Новый Мариенгоф» (1926). В «Поэме четырех глав» (1925) Мариенгоф устами русского эмигранта дает характеристику Москвы: «Москва! Москва!! Картузный город. // Ревет под песню, // Плачет в плач. // А у Кремля на Лобном месте // Четвертый век стоит палач» [3: с. 147]. В сборнике «Новый Мариенгоф» определились новые мотивы его «московского текста», получившие свое дальнейшее развитие в прозе.

В «Романе без вранья» (1927) Мариенгоф все художественные средства подчинил установке на предельную откровенность, искренне стремясь рассказать всю правду о Есенине и о себе. Мечта о литературной славе и «покорении Москвы» зародилась в душе начинающего поэта Анатолия Мариенгофа еще в Пензе. Он с иронией вспоминал своего земляка, Женю Литвинова, наивно считавшего, «что на пензяков в Москве слава валится прямо с неба» [2: с. 119].Недождавшисьэтой«славы»,незадачливыйпензяквернулся на родину. Сам Мариенгоф сделал много для того, чтобы стать известным. Его имажинизм, который, по утверждению Мариенгофа, «зародился» еще в Пензе, стал формой преодоления «синдрома провинциала». Переехав в Москву, Мариенгоф благодаря протекции влиятельного родственника устроился секретарем издательства ВЦИК, которое находилось в здании на углу Тверской и Моховой. Из его окон начинающий поэт наблюдал за бурной жизнью Москвы.Встихах поэта многие«картины»,написанныеавторомс

86

натуры, отразили революционную эпоху с ее жестокой классовой борьбой. В «Романе без вранья» Мариенгоф описал ее лаконично

ивыразительно: «… По улице ровными каменными рядами шли латыши. Казалось, что шинели их сшиты не из серого солдатского сукна, а из стали. Впереди несли стяг, на котором было написано: «Мы требуем массового террора» [2: с. 120].

Именно в редакции газеты «Известия» ВЦИК Мариенгоф познакомился с Есениным. Это знакомство вскоре переросло в дружбу, подкрепленную близостью творческих устремлений.

В«Романе без вранья» часто упоминаются московские улицы. Таким способом Мариенгоф стремился доказать, что русский имажинизм зародился именно в Москве: «Стали бывать у нас на Петровке Вадим Шершеневич и Рюрик Ивнев. Завелись толки о новой поэтической школе образа. Несколько раз я перекинулся в нашем издательстве о том мыслями и с Сергеем Есениным. Наконецбылоусловленоовстречедлясговораи,еслинеразбредемсяв чувствовании и понимании словесного искусства, для выработки манифеста»[2:с.122].СирониейМариенгофвспоминалотом,как имажинисты добивались скандальной известности, переименовывая московские улицы: «Отдирали дощечки “Кузнецкий мост” и приколачивали “Улица имажиниста Есенина”, отдирали «Петровка» и приколачивали “Улица имажиниста Мариенгофа”… А в предмайские мы разорились на большие собственные портреты, обрамленные красным коленкором. Они были выставлены в витринах по Тверской — от Охотного ряда до Страстного монастыря» [2: с. 336–337]. В «Романе без вранья» Мариенгоф описывает

изабавную историю, которая произошла с ним на главной улице Москвы: «Тротуары Тверской — черные, лоснящиеся. Совсем как мой цилиндр. Собираюсь свернуть в Козицкий переулок. Вдруг с противоположной стороны слышу: «Иностранец, стой!» Смутил простаков цилиндр и деллосовское широкое пальто» [2: с. 144].

Мариенгоф рассказал удивительную историю о том, что главарь бандитов узнал в прохожем автора поэмы «Магдалина» и оказался почитателем его таланта. «Ночные незнакомцы» не тронули пальто имажиниста, а он в ответ на комплименты пригласил их на свое выступление в кафе «Стойло Пегаса».

87

Особое значение в «Романе без вранья» имеют те главы, где Мариенгоф раскрывает тайны творческой лаборатории Есенина. Из пятнадцатой главки можно узнать, что толчком для создания поэмы«Кобыльикорабли»сталакартина,которуюпоэтыувидели на улице голодающей Москвы: «…Против почтамта лежали две раздувшиеся туши. Черная туша без хвоста и белая с оскаленными зубами. На белой сидели две вороны и доклевывали глазной студень в пустых орбитах... Вороны отмахнулись черным крылом и отругнулись карканьем» [2: с. 41–42]. У Есенина этот страшный эпизод обрел трагический смысл в поэме «Кобыльи корабли», где он предсказал и свою гибель: «Скоро белое дерево сронит // Головы моей желтый лист» [1: с. 77].

О есенинской смерти Мариенгоф написал пронзительно просто: «31 декабря 1925 года на Ваганьковском кладбище в Москве вырос маленький есенинский холмик» [2: с. 236].

Мемуарная проза Мариенгофа вызвает особый интерес с точки зрения ее интертекстуальности. Финал «Романа без вранья» обретает трагический смысл, если его воспринимать в контексте есенинского стихотворения «Пушкину»(1924), где поэт признавался: «Я умер бы сейчас от счастья // Сподобленной такой судь-

бе» [1: с. 203].

Мариенгоф заканчивает роман эпизодом, отчасти раскрывающим причину есенинской гибели: «Есенин заводит с извозчиком литературный разговор:

— А скажи, дяденька, кого ты знаешь из поэтов? Пушкина. Это, дяденька, мертвый. А вот кого из живых знаешь? Из живых нема, барин. Из живых не знаем. Мы только чугунных» [2:

с. 236].

Монтаж образов, фрагментарность повествования, отказ от строгой хронологической последовательности — черты поэтики прозы Мариенгофа, которые получили дальнейшее развитие в его романе «Циники» (1928). Роман признан самым «московским текстом» писателя. Его главная тема — история человеческой души в эпохуреволюционногоперелома.Восновусюжетабылаположена реальная история любви поэта-имажиниста Вадима Шершеневи-

88

ча и актрисы Юлии Дижур, покончившей жизнь самоубийством. Своеобразным ключом, вскрывающим есенинский подтекст «Циников», можно считать строки С. Есенина из его московской поэмы «Исповедь хулигана» (1921): «Синий свет, свет такой синий! // В эту синь даже умереть не жаль. // Ну так что ж, что кажусь я циником, // Прицепившим к заднице фонарь!» [1: с. 88].

Повествование в «Циниках» ведется от лица главного персонажа — Владимира, по образованию ученого-историка, а по складу характера — типичного русского интеллигента. В основу композиции романа автор положил характерный для него прием монтажа. Дневниковое повествование о взаимоотношениях Владимира и его возлюбленной Ольги чередуется с документами революционнойэпохи:отрывкамииздекретовипостановленийвласти, цитатами из газет. Художественный метод Мариенгофа, применяемый для осуществления в прозе главной установки «Почти декларации»—«творитьчеловекаиэпоху»можносравнитьстех- никой «монтажного аттракциона» С. Эйзенштейна и «фотомонтажа» А. Родченко.

ВмонографиифинскогоученогоТ.Хуттуненаотмечается,что «вокруг «Циников» складываются два важнейших контекста — имажинистский монтаж и монтаж прозы второй половины 1929-х

годов» [7: с. 160].

Одним из главных героев романа «Циники» становится Москва, которая живет своей уличной жизнью. Текст насыщен реалиями своего времени. Уже в первом монологе главной герои- ни —Ольги—упоминаетсяулицаСухаревка,гдевгодывоенного коммунизма была «толкучка»: «Очень хорошо, что вы являетесь ко мне с цветами. Все мужчины высуня язык бегают по Сухаревке и закупают муку и пшено… Под кроватями из карельской березы, как трупы, лежат мешки» [4: c. 7]. С едким сарказмом Владимир замечает: «Большевики, как умеют, успокаивают двухмиллионное население Белокаменной. В газетах даже появились новые отделы: “Борьба с голодом”. На нынешний день два радостных сообщения. Первое: «Из Рязани отправлено в Москву 48 вагонов жмыхов…» [4: с. 15]. Владимир, как историк, часто прибегает к

89

характерным сравнениям: «Москва черна и безлюдна, как пять веков тому назад…» [4: с. 21]. Москва выступает в роли своеобразного фона, на котором ярко раскрывается чувство Владимира. Он обращается к историческим аналогиям: «Я смотрю на воздвигнутый Годуновым Ивановский столп и невольно сравниваю с ним мое чувство. Я готов ударить в всполошные колокола, чтобы каждая собака, проживающая в этом сумасшедшем городе, разлегшемся, подобно Риму и Византии, на семи холмах, знала о таком величайшем событии, как моя любовь» [4: с. 22].

В«Циниках» Мариенгоф продолжает начатую в стихах 1918– 1919 года тему «красного террора», дает описание характерных дляМосквыэпохивоенногокоммунизмаэпизодовклассовойборьбы, которая обрекает «классово чуждых» пролетариату героев на неизбежную гибель: «По скрипучей дощатой эстраде расхаживает тонконогий оратор: «Наш террор будет не личный, а массовый и классовый террор. Каждый буржуа должен быть зарегистрирован. Зарегистрированные должны распределяться на три группы. Активных и опасных мы истребим» [4: с. 22]. Дневник Владимира становится летописью, в которой отразилась и его личная драма,

иэпоха социальных потрясений. Первая запись датируется 1918 годом, последняя — 1924 годом. Этот исторический промежуток вмещаетвсебямножествособытий.Вромане«Циники»отражается эпоха жестокой гражданской войны и красного террора, разрухи

ипереходакНЭПу. Но дляВладимираглавным событием остается его любовь к Ольге. Узнав о том, что его возлюбленная решила покончить с собой, Владимир спешит к ней на извозчике. В описании мрачной Москвы автор выделяет детали, предвещающие смерть Ольги: «Уличные часы шевелят черными усами. На Кремлевской башне поют невидимые памятники. Дряхлый звонарь безлюдного прихода ударил в колокол» [4: с. 112]. Причиной самоубийства главной героини стала сломанная безжалостной эпохой судьба.

Вромане«Циники» проявляютсяхарактерныедлятворчества Анатолия Мариенгофа автобиографические мотивы. Его герой Владимир — родом из Пензы. Замученный московской суетой, Владимир противопоставляет столичный и провинциальный го-

90