Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

П.А. Болотова

ПЕРСОНИФИКАЦИЯ ГОРОДА И КАТЕГОРИЯ ПОЛА: МОСКВА В ЛИТЕРАТУРНЫХ ТЕКСТАХ

Персонификация местности (части материка, города и т.п.) — тема, ставшая традиционной с древнейших времен. В связи с этим можно рассмотреть некие общие свойства, приписываемые людьми обожествляемому, олицетворенному пространству. Вызывает интерес художественное восприятие и интерпретация города (в частности, Москвы) через такие категории, как пол, возраст и характер города. Исследователи выделяют три основных обоснования категории пола местности: архетипическое, грамматическое и исторически сложившееся.

«В общекультурном плане архетипическим является приписывание женского естества земле вообще и конкретно — определенной местности, затем подобная женская природа проецируется на город» [9: с. 367]. Так, для нас представляют интерес исследования М. Ямпольского «От символического тела к репрезентативному пространству (2002), «Демон и лабиринт» (1996), — в них телесность анализируется как семиотический феномен, обладающий культурной ценностью и значимостью, а также работа В.Н. Топорова «Пространство и текст» (1997), в которой телесность рассматривается через мифологический код.

«Архетипическое осмысление пространства в произведениях фольклора проявляется в том, что города уподобляются невестам, вдовам и матерям, женятся и выходят замуж, а невесту осаждают

и берут как город; все это отражено в соответствующих обрядах и

втекстах устной словесности» [2: с. 89–92]. Известны аллегорические образы Европы, различных городов, изображенных в виде женщин.

О.М. Фрейденберг в работе «Въезд в Иерусалим на осле» обращает внимание на связь божественной природы города и женского рода слова «город» в древних (еврейском, греческом) языках.

151

«Примерывосприятиягородачерезкатегориюполапредставлены в пословицах, таких, как «Питер женится, Москву замуж берет» (появляется сразу после официального бракосочетания Петра и Екатерины в 1712 году), ее более поздний вариант (по Далю) — «Питер женится, Москва — замуж идет»; что же касается пословицы «В Ленинграде женихи, а в Москве невесты», то она бытовала в Петербурге / Ленинграде до самого недавнего времени» [8: с. 209–210].

Н.Г. Бабенко в работе «Женственная Москва и мужественный Петербург: долгая жизнь лингвопоэтического приема» [1: с. 258– 262] останавливается награмматическомобоснованиикатегории пола города: «При олицетворении грамматический женский род соотносится с женским полом, а мужской род с мужским полом» [1: с. 258]. Подобные примеры получают широкое распространение в художественных текстах. Н.В. Гоголь в «Петербургских записках 1836 года» персонифицировал Москву и Петербург: Москва — «старая домоседка», а Петербург — «разбитной малый».

Е.И. Замятин приблизительно через сто лет после «Записок» создает текст «Москва – Петербург» (1933), где соглашается с гоголевской персонификацией этих городов, дополняя их «портреты» своими характеристиками. Только вот Москва Замятина юна, а его Петербург — строг и хладнокровен. Города — с учетом их женской или мужской идентификации — наделяются писателем определенным характером.

Именно женской страстью ко всему модному и новому объясняет Замятин «безоглядное» принятие революции, стремительно захватившей Москву; появление футуризма — женской эмоциональностью города.

Между тем в различных произведениях при описании персонифицированного города довольно часто встречается категория возраста. Москва в описании Гоголя — старая домоседка: «Москва — старая домоседка, печет блины, глядит издали и слушает рассказ, не подымаясь с кресел, о том, что делается в свете» [5: с. 177–178]; у Андрея Белого она старуха: «…Ноченька там за окошками: и ноченька за окошечками повеселится, как лютика-

152

ми, желтоглазыми огонечками: ситцевой и черно-желтою кофтой старухи, томительно вяжущей спицами серый чулок из судеб человеческих; в эти часы за воротами свяжется смехотворная скрипитчатая, сиволапые краснобаи; и кончится все — размордаями и подвываньями бабьими; и у кого-то из носу пойдет краснокап; и на крик поглядит из-за форточки там перепуганный кто-нибудь.

Грибиков будет беззвучно из ночи смотреть, ожидая каких-то негласныхсвиданий,бытьможет,—старуху,котораякувердилась чепцом из линялых кретончиков в черненькой кофте своей желтоглазой, которая к вечеру, подраспухая, становится очень огромной старухою, вяжущей тысяченитийный и роковой свой чулок. Та старуха — Москва» [3: с. 48–49].

«Московский чудак» — первая часть романа «Москва» А. Белого. Сам роман призван «живописать нравы прошлой Москвы» — вот город изображается не то в виде старой колдуньи, не то в виде Клото, Лахезис и Атропос — трех мойр в одном лице, сплетающих людские судьбы-нити в чулок.

Возраст женственной Москвы в русской прозе довольно изменчив. Можно провести определенную параллель между «сменой режимов», эпох и отражением этого на восприятии города.

Е.И. Замятин изображает Москву юной модницей. Это уже город новой культуры, энергичный, плодовитый, все время меняющийся.

А.П. Платонов в романе «Счастливая Москва» создает сложный женский образ Москвы Честновой. Москва Платонова — это образ человека, города, страны и мира «нового времени», чье становление мы наблюдаем фактически с «младенчества».

Н. Друбек-Майер в статье «Россия — “пустота в кишках” мира. “Счастливая Москва” (1932–1936 гг.) А. Платонова как аллегория» рассматривает город как тело, с одной стороны; а с другой, отсылая к Флоренскому [10], — говорит о появлении «софийного» персонажа, объединившего в себе представление о «твари под образом города» и «древнее представление об имени как о реальной силе-идее» [6: с. 255].

153

Всвоей статье «Россия как подсознание Запада» Б. Гройс ссылается на традиционное представление о женщине как «символизации России», отождествляя женщину с бессознательным.

«Нужно вернуться к истокам такого понимания России в XIX веке и припомнить тесные отношения между русской философией и историософской мыслью о России. …Москва Честнова, будучи музой советских деятелей, несомненно, входит в парадиг- му“софийных”персонажей.София—изначальноаллегорическое воплощение Божией Премудрости. …Застывший религиозноаллегорический персонаж Софии, в романе пародийно оживленный, находится в диалектических отношениях с политической аллегорией Москвы-России» [6: с. 252].

Врассказе Бунина «Чистый понедельник» из цикла «Темные аллеи» в образе героини мы видим менее явное, чем у Платонова, уподобление города человеку, раскрытие характерных черт, присущих героине и городу. Молодая женщина является загадкой для героя: он открывает в ней все новые и новые черты. Она разная: любит хорошую, дорогую одежду; вкусно поесть в лучших ресторанах,номежтемонаизредкаходитнакурсы,саманепонимаязачем («А зачем все делается на свете? Разве мы понимаем что-нибудь

внаших поступках? Кроме того, меня интересует история…» [4: с. 337]);скромноодеваясьизавтракаяввегетарианскойстоловойза тридцать копеек, ведет довольно уединенный образ жизни, кроме отца в Твери и главного героя, у нее никого нет. Ее жизнь не подчинена какой-то логике: индийско-персидская внешность («Москва, Астрахань, Персия, Индия!») и интерес к Древней Руси; любовь к истории,которуюонахочетузнатьизнутри,черезпосещениесоборов, а не искусственно-отстраненно, слушая курсы; окружающая ее роскошь сочетается с портретом босого Толстого.

Она, словно город, вбирает в себя разное, не стремясь даже объяснить этого самой себе, просто чувствуя эту естественную гармоничную эклектику:

«— Это не религиозность. Я не знаю что... Но я, например, часто хожу по утрам или по вечерам, когда вы не таскаете меня по ресторанам, в кремлевские соборы, а вы даже и не подозреваете

154

этого...Таквот:диаконы—дакакие!ПересветиОслябя!Инадвух клиросах два хора, тоже все Пересветы: высокие, могучие, в длинных черных кафтанах, поют, перекликаясь, — то один хор, то дру- гой,—ивсевунисон,инепонотам,апо“крюкам”.Амогилабыла внутри выложена блестящими еловыми ветвями, а на дворе мороз, солнце, слепит снег... Да нет, вы этого не понимаете!» [4: с. 341]

«— Хорошо! Внизу дикие мужики, а тут блины с шампанским и Богородица Троеручица. Три руки! Ведь это Индия! Вы — барин, вы не можете понимать так, как я, всю эту Москву» [4:

с. 342].

Главный герой действительно не может понять и разделить этих интересов: он живет настоящим. Довольно часто в повествовании, ведущемся от лица главного героя, встречается слово «зачем», характеризующее отношение к поступкам его возлюбленной.

«— Где-то на Ордынке есть дом, где жил Грибоедов. Поедем его искать...

И мы зачем-то поехали на Ордынку, долго ездили по какимто переулкам в садах, были в Грибоедовском переулке; но кто ж мог указать нам, в каком доме жил Грибоедов, — прохожих не было ни души, да и кому из них мог быть нужен Грибоедов?» [4:

с. 342]

Этот город, как и героиня, так и остаются до конца не познанными повествователем. Описание героем Москвы напоминает его восприятие возлюбленной: это эклектическая современность, уходящая корнями глубоко в прошлое.

«За одним окном низко лежала вдали огромная картина заречной снежно-сизой Москвы; в другое, левее, была видна часть Кремля, напротив, как-то не в меру близко, белела слишком новая громада Христа Спасителя, в золотом куполе которого синеватыми пятнами отражались галки, вечно вившиеся вокруг него...

“Странный город!” — говорил я себе, думая об Охотном ряде, об Иверской, о Василии Блаженном. — Василий Блаженный — и Спас-на-Бору, итальянские соборы — и что-то киргизское в остриях башен на кремлевских стенах» [4: с. 339].

155

Ощущение возраста города приходит через восприятие героями истории. В «Лете Господнем» И.С. Шмелева у персонажей ощущается непрерывная связь с Москвой в ее прошлом, настоящем и будущем. Их интерпретация истории только укрепляет эту связь. Шмелев использует метод остранения для описания иной, мифической, вневременной Москвы, рожденной в воображении героя с помощью приема вторичной семантизации языковых топонимов.

«Вторичная семантизация языковых топонимов — это обусловленное контекстом ближайшего окружения и/или макроконтекстом произведения изменение семантики реального топонима вследствие частичного “стирания” присущей ему энциклопедической информации и приписывания геонаименованию новой информации в результате возникновения новой — фикциональной — референтной отнесенности» [1: с. 262].

Древняясказочнаяи, вместесэтим,реальнаяМосквав произведении Шмелева вечно была и вечно будет. Ее возраст постоянно меняется в представлении героев, ведь события прошлого для них так же реальны, как и происходящее в настоящем.

«Весь Кремль — золотисто-розовый, над снежной Москварекой. Кажется мне, что там — Святое, и нет никого людей. Стены с башнями — чтобы не смели войти враги. Святые сидят в Соборах. И спят Цари. И потому так тихо.

Окнарозовогодворцасияют.Белыйсоборсияет.Золотыекресты сияют — священным светом. Все — в золотистом воздухе, в дымном-голубоватом свете: будто кадят там ладаном. ...

Что во мне бьется так, наплывает в глазах туманом? Это — мое, я знаю. И стены, и башни, и соборы... и дынные облачка за ними, и эта моя река, и черные полыньи, в воронах, и лошадки, и заречная даль посадов... — были во мне всегда. И все я знаю. Там, за стенами, церковка под бугром, — я знаю. И щели в стенах — знаю. Я глядел из-за стен... когда?.. И дым пожаров, и крики, и набат... — все помню! Бунты, и топоры, и плахи, и молебны... — все мнится былью, моей былью... — будто во сне забытом.

Едем под Кремлем, крепкой еще дорогой, зимней. Зубцы и

156

щели... и выбоины стен говорят мне о давнем-давнем. Это не кирпичи, а древний камень, и на нем кровь, святая. От стен и посейчас пожаром пахнет. Ходили по ним Святители, Москву хранили. Старые Цари в Архангельском Соборе почивают, в подгробницах, Писано в старых книгах — “воздвижется Крест Харсунский, из Кремля выйдет в пламени”, — рассказывал мне Горкин» [11:

с. 198–199].

УВ. Орлова в романе «Аптекарь» Москва уже не молода, но

истарухой ее назвать нельзя — какого-то среднего возраста. «Значит, вот какая во временных критических моих копаниях получаласьМосква.Ибезалаберная.Ипростодушная.Ипровинциальная.

Исварливая. И вульгарная. И скверно одетая… Скажем, скучная,

вособенности в часы вечерние и ночные. Скажем, плохая хозяйка, заставляющая гостей мыкаться в поисках ночлега и стола со свежей скатертью. Скажем, и вправду не верящая слезам и равнодушная к печалям мелких новых людей своих, расселившая их в отчуждении, в одинаковости дальних кварталов, какие словно бы

ине ее уголки. Скажем, порой жестокая, недоверчивая и коварная. Вмолодыеилидажеюныеднисвоивынужденнаятерпетьнагайку кочевника и, чтобы выжить, выбиться из рабынь и стать собирательницей земель, научившаяся интриговать, а в случае с Тверью

ихитрить, да так и не истребившая в себе уроков (или семян) басурманства и азиатчины (впрочем, окаянные святополки возникали у нас и прежде нагаек и кривых сабель)... И не настоящая она Европа, и не настоящая Азия, оттого и тянуло ее к эклектике и смесям... И, скажем еще, в силу своих государственных забот привыкшая к чиновничьим правилам и придиркам» [7: с. 143].

Категория возраста города проявляется в произведении через мировоззрение героя: путем анализа его личных переживаний, интерпретации исторических событий, связанных с этим городом, атмосферы города.

Персонификация города в художественных текстах, детализация его облика и характера с учетом доминантного признака — категории пола направлены на создание образа города как персонажа, наделенного самостоятельными, а не служебными

157

функциями, со своими индивидуальными чертами и собственным именем. Принадлежность к определенному полу является категорией, имеющей архетипические, грамматические и исторические корни.

Литература

1.Бабенко Н.Г. Язык и поэтика русской прозы в эпоху постомодерна. – Изд. 2-е, перераб. и доп. – М.: КД «ЛИБРОКОМ», 2010.

2.Бадаланова-Покровская Ф.К., Плюханова М.Б. Средневековые исторические формулы (Москва / Тырново Новый Царьград) // Труды по знаковым системам, XXIII. Текст – культура – семиотика нарратива. – Тарту, 1989. (Уч. зап. ТГУ, вып. 855).

3.Белый А. Москва: роман. – М.: Советская Россия, 1990.

4.Бунин И. О Любви. – М.: Изд-во Русанова, 1994.

5.Гоголь Н.В. Петербургские записки 1836 года // Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений: В 14 тт. – Т. 8. – М.; Л.: Изд-во АН

СССР, 1952.

6.Друбек-Майер Н. Россия – пустота в кишках мира. «Счастливая Москва» А. Платонова как аллегория // Новое Литературное обозрение. – 1994. – № 9.

7.Орлов В.В. Аптекарь: Роман. – М.: ИПО «Полигран», 1993.

8.Синдаловский Н. А. Мифология Петербурга. Очерки. – СПб.: Норинт, 2000.

9.Тело в русской культуре. – М.: Новое литературное обозрение, 2005.

10. Флоренский П. Столп и утверждение истины. Опыт православной теодицеи в двенадцати письмах. – М., 1914. (Репринт. Париж, 1989).

11. Шмелев И.С. Сочинения в 2-х тт. – Т. II. – М.: Художественная литература, 1989.

158

Из истории отечественного литературоведения

М.Б. Лоскутникова

РАЗВИТИЕ ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКОЙ НАУКИ

ВМОСКОВСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ

ВДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД

Цель данной статьи состоит в том, чтобы осветить выдающийся факт в отечественной культуре, науке, образовании — создание Московского университета, рассмотреть дореволюционный период его развития; в фокусе внимания находятся вопросы развития «словесных наук» (в терминологии XVIII века) и литературоведения.

Предтечами университетских форм образования в нашей стране были учебные заведения, которые существовали на территории России — Российской империи уже в XVI–XVII веках. Так, в «братских школах» изучались языки (прежде всего древние), пиитика (стихосложение), риторика, грамматика, логика. В Москве в XVI веке работали греко-латинские и «разноязычные» школы, в которых учились будущие государственные чиновники, переводчики, преподаватели. В Восточной Европе главными образовательными центрами были Киево-Могилянская академия (1632–1817) и Славяно-греко-латинская академия в Москве

(1687–1814).

В структуре Киево-Могилянской академии существовало три звена. Первое (младшее) и второе (среднее) представляли ученики и учителя, а третье (высшее) — студенты и профессора. Студентам преподавались риторика, пиитика (поэзия), музыка, философия, арифметика, геометрия, астрономия, богословие, а с XVIII века — география, медицина, архитектура и ряд других дисциплин. Как было принято в то время, большое количество часов отдавалось изучению языков: из древних — греческого и древнееврейского, из современных славянских — прежде всего польского, а в последние десятилетия существования академии

159

изучались немецкий и французский языки. Занятия, по образцу средневековых университетов, велись главным образом на латинском языке.

Славяно-греко-латинская академия является первым высшим учебным заведением в Москве. Ее организация связана с именем СимеонаПолоцкого,которыйсначала1660-хгодовжилвМоскве, был наставником детей царя Алексея Михайловича и преподавателемшколыЗаиконоспасскогомонастыря.Учредительныйдокумент и устав этого учебного заведения был создан Симеоном Полоцким в соавторстве с его учеником Сильвестром Медведевым; учредительная грамота была подписана его воспитанником — царем Федором Алексеевичем. Работа академии была ориентирована на программы европейского университета — с изучением наук («семи свободных искусств»)1, древних языков и богословия. В XVIII веке в академии преподавались медицина, физика, философия и другие дисциплины. Как и Киево-Могилянская, Славяно- греко-латинская академия изначально сочетала в себе функции высшей и средней школы. В ней получили образование В.К. Тредиаковский, А.А. Барсов, М.В. Ломоносов и др. Академия утратила свое значение с учреждением Академического университета в Петербурге (1724) и Московского университета (1755) и была преобразована в Московскую духовную академию (1814).

Петербургский Академический университет, утвержденный Петром I в 1724 году, стал первым светским высшим учебным заведением России. Он просуществовал сорок лет (1726–1766), однако занятия не были регулярными (в частности, в 1732–1738 годах, при Анне Иоанновне, занятия не проводились). Возрождению этого учебного заведения способствовал М.В. Ломоносов, который в нем учился (1735) и который возглавил его в 1758 году. Однако со смертью великого ученого университет прекратил свое существование.

1 «Семь свободных искусств» (лат. SeptemArtes Liberales) включают тривиум (лат. Trivium; «троепутье») — грамматику, диалектику (логику), риторику и квадривиум (лат. Quadrivium; «четверопутье») — арифметику, геометрию, астрономию и музыку.

160