Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

Литература

1.Москва – Петербург: Рro et contra. – СПб.: РХГИ, 2000. –

712 с.

2.Тургенев И.С. Полн. собр. соч.: В 30 тт. – Сочинения: В 12

тт. / И.С. Тургенев. – М.: Наука, 1978–1986.

3.Тургенев И.С. Полн. собр. соч.: В 28 тт. – Письма: В 15 тт. /

И.С. Тургенев. – М.: Наука, 1961–1968.

4.Чернов Н.М. И.С. Тургенев в Москве / Н.М. Чернов. – М.:

Грааль, 1999. – 177 с.

31

Т.К. Савченко

«МНЕ ТОЖЕ В МОСКВУ НЕЛЬЗЯ…»: МОСКВА АРСЕНИЯ НЕСМЕЛОВА

Без преувеличения, все творчество А.И. Несмелова связано с Москвой, пронизано ею. Имя поэта перекликается с Москвой:

кназванию его книги «Без России», вышедшей в далеком 1931 г.

вХарбине, наши современники, составители Е.В. Витковский и А.В. Ревоненко, добавили «Без Москвы», назвав именно так — «Без Москвы, без России» — первое, наиболее полное собрание стихотворений, поэм и рассказов писателя. Оно опубликовано в 1990 г. издательством «Московский рабочий» в серии «Московский Парнас», девизом которой служит двустишие из «Послания

кПривете» А.А. Палицына: «Московский никогда не умолкал Парнас, // Поскольку муз его был слышен лирный глас!»

СМосквой Арсений Несмелов связан как биографически, так и творчески. Он родился в Москве, в семье статского советника, увлекавшегося толстовскими идеями. До 1905 г. учился во Втором кадетском корпусе, где двумя десятилетиями ранее обучался А.И. Куприн. Русскому писателю-реалисту будет посвящен впоследствии автобиографический рассказ Несмелова «Второй Московский», включенный автором в сборник «Рассказы о войне» (Харбин, 1936). Одиннадцатилетний кадет Ртищев наделен здесь чертами кадета Митропольского, образ которого встречается и в стихотворном творчестве Несмелова: «И давно мечтаю о себе — // О веселом маленьком кадете, // Ездившем в Лефортово на “Б”» («Женщины живут, как прежде, телом…») [15: с. 84].

ВМоскве в 1910–1912 гг. были опубликованы первые литературные опыты Несмелова, здесь же в 1915 г. вышла его первая книга — «Военные странички».

Участник Первой мировой войны (Западный фронт, 11-й гре- надерскийФанагорийскийполк,прапорщик–подпоручик–пору- чик), удостоенный боевых наград за мужество и личную доблесть (четыреждыорденоносец),воктябре–ноябре1917г.онпринимает

32

участие в восстании юнкеров в Москве. Именно здесь, в Москве, он выбирает свою Судьбу («Так наша началась борьба»):

Мы — белые. Так впервые Нас крестит московский люд. Отважные и молодые Винтовки сейчас берут.

(«Восстание») [15: с. 302]

С образом Москвы в первую очередь связана тема вины, покаяния и прощения, занимающая особое место в несмеловском творчестве. В трактовке ее писатель полностью разделял мысль святителя Игнатия Брянчанинова, высказанную им в одном из писем: «Вся наша жизнь должна состоять из покаяния: ибо мы дотоле вне истины, доколе не вполне во Христе <…>. Чем больше погружаемся в покаяние, тем более находим, что нуждаемся в нем. Чем более очищаемся, тем более находим, что мы далеки от Пресвятого и Пречистого. Кто весь очернен, тот не видит на себе ни одного пятна» [16: с. 119].

В отличие от Н.С. Гумилева («знаковой», «культовой» фигуры Русского восточного зарубежья, влияние которого на творчество Несмелова очевидно), при известии о екатеринбургской трагедии 17 июля 1918 г. давшего клятву: «Никогда им [курсив наш. —Т.С.]этогонепрощу»[9:с.101],Несмеловостроощущал как общую, так и свою личную вину за происшедшее со страной, Государем, вину за поражение в гражданской войне. В его произведениях нередко присутствуют и взаимодействуют такие категории, как грех и совесть: «Вопрошает совесть, как священник, // Обличает Мученика тень… // Неужели, Боже, нет прощенья // Нам за этот сумасшедший день!» [5: с. 145].

Тема вины и покаяния – основная во многих произведениях Несмелова и постоянная в его поэтических сборниках разных лет. Впервые эта тема появляется в поэме «Восстание», в основу которой положены подлинные исторические события (знаменитое восстание юнкеров), имевшие место в Москве в октябре – ноябре 1917 г., активным участником которых был Митропольский: «Вперед! Помоги, Создатель! — // И снова ружье в руках. // Но

33

заперся обыватель, // Как крыса, сидит в домах. // Мы заняли Кремль, мы — всюду // Под влажным покровом тьмы, // И всетаки только чуду // Вверяем победу мы» [15: с. 302–303]. И далее: «Отважной горстке юнкеров // Ты не помог, огромный город, — Из запертых своих домов, // Из-за окон в тяжелых шторах — // Ты лишь исхода ждал борьбы // И каменел в поту от страха…» [15: с. 305–306]. Особенности пунктуации (дважды точки вместо более привычныхприперечислениизапятых)позволяютакцентировать внимание читателя на самом важном:

Трусость. Низость. Подлая измена… И опять — восставшая Москва [15: с. 300].

Он покинет Москву после поражения восстания и напишет об этом впоследствии в автобиографии 1940 г. без пафоса и патетики: «Два раза уезжал из Москвы, и оба раза воевать. Уехав

в1918 г. в Омск, назад не вернулся» [15: с. 6]. 1918 г. станет отныне переломным в его судьбе, годом его духовного рождения («Мы — дети восемнадцатого года») [15: с. 89], сформирует его жизненный путь и идеологию. Через десятилетия своему сборнику «Кровавый отблеск» (Харбин, 1928) Несмелов предпошлет эпиграф из стихотворения А.А. Блока «Рожденные в года глухие…»: «От дней войны, от дней свободы // Кровавый отблеск

влицах есть». Любопытно, что у Блока – «…кровавый отсвет

влицах есть» [2: с. 278]. Несмелов, скорее всего, цитировал блоковские строки по памяти, и для него, боевого офицера, владевшего боевым оружием, вполне объяснима подобная лексическая подмена — «отблеск» вместо «отсвета». Горько отметив: «Все меньше нас, отважных и беспутных, // Рожденных в восемнадцатом году», он посвятит этому году прекрасные и вдохновенные строки:«Хвалатебе, год-витязь,год-наездник,//Стесьмойрубца, упавшей по виску. // Ты выжег в нас столетние болезни: // Покорность, нерешительность, тоску» [15: с. 78–79].

На всем протяжении их «беженского» пути русских эмигрантов поддерживала православная вера, светила Вифлеемская звезда: «Чем нам трудней, тем крепче вера в нас, // И в этом, думается наша сила: // Как древних предков, нас благословила // Твоя рука,

34

НерукотворныйСпас»(«Великимпостом»)[15:с.225].Вомногих произведениях поэта, увидевших свет на страницах фронтовой печати(преждевсегонастраницахомскойгазеты«Нашаармия»), Москвапредстаетдревнейправославнойсвятыней.Напечатанное здесь 31 октября 1919 г. стихотворение «Родине», начинающееся обращением: «Россия!» и завершающееся финальным образом Кремля, проникнуто верой в близкую победу на исходе «двухлетней борьбы роковой»: «Но сила врагов – на закате, // Но мчатся, Святая Земля, // Твои лучезарные рати // К высоким твердыням Кремля! (первая публикация Е. Витковского) [1]. Характерно, что вера в победу неизменно связывается в целом ряде произведений Несмелова разных лет с образом Москвы: «Тебя добудем мы в бою, // Первопрестольная столица!» («Восстание») [15: с. 306].

В поэзии западного Русского зарубежья, вершинами которой становятся «штатские» — Г.В. Иванов, И.А. Бунин, В.Ф. Ходасе- вичидругие,—почтисовсем,заредкимисключением(М.И. Цве- таева), отсутствует тема гражданской войны, Ледяного похода («Отгуляли, отгоревали, // Отшумел Ледяной поход» («Леонид Ещин») [15: с. 93]. В творчестве Несмелова тема гражданской войны, мотивы боевого товарищества, офицерской чести, верности («Верность есть в любви, верность есть в бою, // Нет у Бога превыше дара» [15: с. 225] — главные. Его поэтический цикл «Стихи о револьверах», включающий шесть миниатюр в две-пять строф, написан профессионалом:

Любил я еще веблей (С отскакивающей скобою). Нагана нежней и злей,

Он очень пригож для боя.

Он пламя стволом лакал, Ему незнакома оробь. Его я швырнул в Байкал, В его голубую прорубь.

А маузер — это вздор! Лишь в годы, когда тупеют,

35

Огромный его топор Выпяливают портупеей… [15: с. 69].

Отсюда пожелание покойному другу: «Пусть же снится тебе маклёнка, // Утро, цепи и лёгкий бой» («Леонид Ещин») [15: с. 94]. Многие произведения Несмелова увидели свет во фронтовой печати, в том числе биографическое «Винтовка № 572967» [13]. Свой псевдоним он взял весной 1920 г. во Владивостоке в память о погибшем в бою товарище.

Воспетые Цветаевой в ее «Лебедином стане» рыцари Белого движения(аНесмелов,порядусвидетельств,состоялвдлительной переписке с Цветаевой. «У меня есть друг в Харбине», — признавалась она, и, несомненно, одно из главных чувств, объединявших двухпоэтов,—самозабвеннаялюбовьобоихкМоскве,обоимиже и утраченной) в несмеловских стихах так же сражаются, гибнут или — после поражения — скитаются в эмиграции, превратившись в «воинов с котомками» [21: II, с. 8]. Доминантой несмеловского творчества, главным стержнем его человеческой и писательской судьбы становится выстраданная им тема эмиграции, вместившая «четверть века беженской судьбы» («Великим постом») [15: с. 225] и достигающая такой высоты и пронзительной силы, что это ставит его в ряд самобытнейших русских поэтов.

«Жизнь русской эмиграции в Харбине и Шанхае сложилась иначе, чем <…> на Западе, — констатирует известный критик Русского зарубежья Н. Голенищев-Кутузов в статье “Русская литература на Дальнем Востоке”. — Быть может, правы дальневосточные писатели, утверждая, что их быт “проще, суровее, но и красочнее” <…> на их стороне преимущества более активной, волевой жизни, обусловленной тем, что они не являются беженским, случайным элементом, но пионерами русской культуры…» [4: с. 252]. Эти же качества эмигрантской жизни в русском Китае отмечает М. Щербаков: «Здесь, на Востоке, мы гораздо меньше оторваны от родины, продолжающей невидимо питать нас своими соками, тогда как на Западе этот живоносный родник иссякает все больше и заметнее под давлением механической цивилизации» [20: с. 28].

36

Важноотметить,чтомногиелитераторыперебираютсявХарбин из Владивостока, в котором оживленная литературная жизнь была вполне сопоставима с московской этого же времени. В Харбине начинают работать писатели и журналисты, завоевавшие себе имя еще во Владивостоке. Традиция «литературных судов», активно практикующаяся во Владивостоке и бывшая там в начале 1920-х годов одной из важных форм литературно-общественной жизни города, продолжилась и в Харбине. «Подсудимыми» могли быть как прозаики и поэты, члены различных творческих объединений, так и герои литературных произведений. Так, в одном из анонсов харбинской газеты «Рупор» от 11 декабря 1927 г. читаем: «Членами литературного кружка при педагогическом институте в воскресенье, 11 декабря, устраивается литературный суд. Подсудимый — Фома Гордеев, герой романа “Фома Гордеев” М. Горь-

кого» [20: с. 21].

Беженская волна (напомним, что русские эмигранты первой волны избегали употреблять слово «эмигрант», предпочитая называть себя «беженцами») принесла с собой в Китай огромное число русских писателей, журналистов и издателей. В короткое время Харбин превратился в основной центр печатного дела не только на Дальнем Востоке, но и вообще в Русском зарубежье. В этом смысле только «русский Берлин» (да и то недолго — в основном, в период 1922–1925 годов) мог соперничать с ним в этой жизненно важной для эмиграции области духовной культуры. «Положение этого города <…> было двойственно: географически он находился в Китае – и в то же время казался частью России <…> Институты, издательства, церкви, школы – все это было в эмигрантском Харбине, который жил и функционировал как полноценный русский город» [10: с. 149–150]. Этот «особенный Харбин» сочетал провинциальный уют с культурными возможностями огромного города. Феномен русского Китая заключался в том, что, в отличие от Запада, где русские эмигранты оказались в иноязычной культуре, в Харбине и Шанхае они жили на «русском острове» в безбрежном китайском море и чувствовали себя в родной стихии. Они были «в России, хотя и без России». Огромная

37

роль в жизни русских эмигрантов на Дальнем Востоке принадлежала православной церкви.

Сошлемся в этой связи на свидетельство А.Н. Вертинского, на гастролях в Харбине признававшегося, что здесь «чувствует себя почти как на родине — так напоминает его [харбинский. — Т.С.] уклад жизни прежнюю Россию» [12: с. 90]. Н.К. Рерих, в 1934–1936 гг. организовавший Маньчжурскую экспедицию по изучению засухоустойчивых растений, в течение нескольких месяцев со своим экспедиционным отрядом находится в Харбине, где отмечает, что этот город сохранил в себе то, что не всегда могли сохранить западные центры русской эмиграции – Париж, Берлин, Прага: «Я был в Париже и видел большую русскую колонию, но у вас здесь не колония. А духовный центр!.. Я давно мечтал посетить этот в своем роде исключительный очаг, ни на что не по-

хожий» [20: с. 17].

Важно отметить, что Харбин, эта «ветка русского дерева» (Е. Таскина), оставался островком русского языка и русской культуры, и его русское население, не завися от чужих привычек, языка, культуры, как это сложилось на Западе, — не ощущало себя в нем чужими. Жизнь в «условиях, где нас все понимают и говорят с нами на языке Тургенева» (доклад М.А. Талузина «Проблемы русской литературы в эмиграции») воспринималась, по свидетельству самих харбинцев, как главная духовная ценность [20: с. 19]. Сбережение родного языка в условиях эмиграции являлось для них залогом будущего возрождения России: «Обязательно не только сохранить свою культуру, но повысить ее престиж и направить на возрождение своей родины» [20: с. 19].

Приверженность к родному языку (в отличие от Запада, все без исключения издательства Харбина остались верны старой русской орфографии) являлась главным приоритетом дальневосточных поэтов, постоянно обращавшихся к двум неразрывным в их сознании категориям — речи и языку. Своей главной клятве — «Но русской вере не изменим мы // И не забудем языка родного» [15: с. 225], — Несмелов оставался верен всю свою жизнь. В стихотворении «Переходя границу» его лирический герой, об-

38

ращаясь к родине как к женщине, жене (в этом приеме явственны блоковские традиции) и отдавая ей все материальное, оставляет себе только родной язык: «Пусть дней немало вместе пройдено, // Но вот не нужен я и чужд. // Ведь вы же женщина, о родина, // И, следовательно, к чему ж // Все то, что сердцем в злобе брошено.

//Что высказано сгоряча. // Мы расстаемся по-хорошему, / Чтоб никогда не докучать // Друг другу больше. // Все, что нажито, / Оставлю вам, долги простив, — // Вам эти пастбища и пажити,

//А мне просторы и пути // Да ваш язык. Не знаю лучшего // Для сквернословий и молитв. / Он изумительный, от Тютчева // До Маяковского велик!» [15: с. 81] .

«Отечество — это даже не кровь <…> это язык — особенно для писателя, поэта», — подчеркивала Ларисса Андерсен [8]. То же говорит А. Яблоновский: «В тяжелые годы изгнания надо особо беречь родной язык. Беречь, как реликвию, как бесценное сокровище, потому что это последняя нить, которая связывает нас с отечеством. Отнимите у нас язык, на котором мы все говорим, и получится не общество, а человеческая пыль, ничем не связанная и ничем не объединенная» [5]. А значение поэзии в этих условиях для харбинцев определялось тем, что она была «одним из живых источников потерянной родины» [19: с. 27].

Регулярно, начиная с 1924 года, в Харбине проводятся Дни русской культуры (и продолжают проводиться даже при установлении в Маньчжурии японской диктатуры), основная идея которых — «единение всех русских национальных сил в зарубежье» [3: с. 182]. Отмечаются памятные даты, в том числе не только знаменательно-торжественные, но и трагические. Эмигрантская пресса не только подробно освещает на своих страницах жизнь в русском Китае, но и уделяет огромное внимание жизни русских эмигрантов в Европе и Америке, важнейшим литературнохудожественным и культурным событиям как метрополии, так и Русского зарубежья. Значительное место в истории эмигрантской прессы занимают однодневные выпуски под названием «День Русской культуры». В редакционной статье одного из них отмечается: «Да, десять лет без Родины, но она здесь, с нами, в наших

39

сердцах, в наших писателях, ученых и художниках, оставшихся русскими до мозга костей» [17: с. 126]. Настоящим событием культурной жизни Русского восточного зарубежья становится присуждение Нобелевской премии И.А. Бунину (1933). В выпуске харбинского «Дня Русской культуры» публикуется «Слово на чествование И.А. Бунина» Ивана Шмелева, специально присланное автором для этого издания.

Дальневосточники принимают участие в европейских изданиях: Н. Шеголев публикуется в парижском журнале «Числа», А. Несмелов — в парижских «Современных записках» и пражской «Воле России». Отметим при этом, что журналы и газеты, как правило, имеют своих корреспондентов в Пекине, Берлине, Париже. В этом плане замечание Ю. Иваска, указавшего в предисловии к составленной Ю. Терапиано и опубликованной в Мюнхене в 1960 г. антологии «Муза Диаспоры» на отрыв дальневосточников от литературной жизни Запада, представляется не вполне справедливым [14: с. 13]. Работает целый ряд крупных издательств, активно создаются литературно-художественные кружки и объединения — студия «Кольцо» (организована около 1919 г.), «Чураевка», «Понедельник» (организован около 1929 г., произведения участников публикуются в сборниках «Понедельник»), «ХЛАМ» (Содружество Художников, Литераторов, Артистов, Музыкантов) — основанное в ноябре 1933-го, оно станет затем наиболее крупным литературно-художественным объединением Шанхая 1930–1940-х гг.

В эмиграции образ Москвы становится для Несмелова символом утраченной родины, поэтому тесно связан с трагической темой эмиграции. Со своей «тверской, как у предка», душой («Изгнание») [15: с. 34], он воспевает «родную» («В сочельник») [15: с. 124], «узорчато-резную» («Изгнание») [15: с. 34] Москву, ее улицы и переулки: Арбат, Остоженку, Дмитровку, Тверскую, Никитскую, Сивцев Вражек, Балчуг, Плющиху, Лефортово, Пресню, Замоскворечье («Я, бродивший по Замоскворечью…») [15: с. 300], Черкизово, Дорогомилово («Дорогомилово, Черкизово, Лефортовские тупики…) [15: с. 303], Кудрино, Москву-реку и

40