Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

Слова поэта, написанные в 1913 году о «волшебном» доме в Трехпрудном переулке: «Был заповедными соснами // В темном бору вековом // Прежде наш домик любимый. // Нежно его берегли мы, // Дом с небывалыми веснами, // С дивными зимами дом» («“Прости” волшебному дому») [3: с. 172], — перекликаются со строчками, возникшими немного позже:

…О, как солнечно и как звездно Начат жизненный первый том, Умоляю — пока не поздно, Приходи посмотреть наш дом!

Будет скоро тот мир погублен, Погляди на него тайком, Пока тополь еще не срублен И не продан еще наш дом. <…>

Этот мир невозвратно-чудный Ты застанешь еще, спеши!

Впереулок сходи Трехпрудный,

Вэту душу моей души.

(«Ты, чьи сны еще непробудны…») [3: с. 196]. В них уже звучит грозное предчувствие и слышится отголосок грядущих потрясений. Тема эта со всей отчетливостью и драматизмом прозвучит в поэзии Цветаевой 1917–20-х годов. А пока она спешит сама поведать о любимой Москве. Только созидание может противостоять разрушительной силе, и поэтому поэт стремится в слове воссоздать неповторимый облик Москвы, в кото-

рой «нет ничего не важного».

РодномугородуЦветаевапосвятилациклы«СтихиоМоскве» и «Москве».

Цикл «Стихи о Москве» был вдохновлен поездкой зимой 1915–16 годов в Петербург, где Цветаева мечтала встретиться с Ахматовой и где на литературном вечере в присутствии С. Есенина, М. Кузмина, О. Мандельштама «от лица Москвы» [2: с. 467] и «для отсутствующей Ахматовой» [2: с. 467] читала свои юноше-

71

ские стихи. Этот вечер, на котором «читал весь Петербург и одна Москва» [2: с. 469], и во время которого Цветаева дарила слушателям Москву, она опишет в 1936 году в очерке «Нездешний вечер».

Москва в цикле выступает в нескольких ипостасях. Вопервых, она является городом-домом:

— Москва! — Какой огромный Странноприимный дом!

Всяк на Руси — бездомный. Мы все к тебе придем [3: с. 273].

Метафора город-дом одновременно очерчивает и размыкает пространство. Город, куда сходятся все пути, — место отдыха души. Пространство дома расширяется у поэта до масштабов большого города и даже целой страны.

Во-вторых,Москвапредстаетвобразегорода-храма.Онавы- ступает символом духовности, чистоты, естественной, гармоничной жизни. Не раз в стихах Цветаевой возникают образы храмов: розовеющего Страстного монастыря, Иверской часовни, церкви «Нечаянныя Радости», Благовещенского собора Кремля.

Вся столичная земля названа поэтом «Колокольной землей московскою!». Образ колоколов над Москвой в лирике Цветаевой символичен. Звонящие колокола — необходимая составляющая Москвы. Звон «колокольного семихолмия» радует и успокаивает. Органичность колокольного звона сопряжена с гармонией духовного мира города. Два образа колокольных звонов, возникающих в московском цикле, — звон-сон и звон-гром, сон и бессонница — передают то состояние покоя, то настороженности, то грозы перемен.

Надо сказать, что стихи Цветаевой «звенят» и звонят на все лады, во всю мощь. Такой «звонкой» лирики, такого разноголосого звона мыне встретим, пожалуй, ни у одного поэта. Это звон колокола,бубенчиков,монет,гривен,бубна,тамбурина,копыт,шпилек, поезда, дуги, рюмок, кувшина, люстры, взводимого курка, ветра, трезвон колоколен, перезвон, это и звонари, и «звонкоголосый рог», дверной звонок, «звонкий говорок бассейна», «звонко-

72

голосая гостья», «день весенний, звонный», песня звонкая, «два слова, звонкие как шпоры», «тонкий звон венецианских бус», «тонкий звон старинных часов», «ликующий» звон, «несмолкающий» звон, «пасхальный» звон, «жидкий звон, постный звон», «вечерний звон», «трубный звон», «церковный звон», «презвонкий колокольный звон», «звон золотой, серебряный звон» и т.п.

«Звон колокольный», согревающий, радующий душу, противопоставлен тревожным, унылым, безнадежным звукам города уже в стихотворении 1910 года «Пасха в апреле»: «В небе, как зарево, внешняя зорька, // Волны пасхального звона... // Вот у соседей заплакал так горько // Звук граммофона, // Вторят ему бесконечно-уныло // Взвизги гармоники с кухни...» [3: с. 77].

Намечающийся в ранней лирике разлад между возвышенным и земным, между бытом и бытием усилится в лирике 1917–20-х годов. Затерявшийся в революционном вихре, кремлевский звон сольется с мотивом сна-забвения: «Заблудился ты, кремлевский звон, / В этом ветреном лесу знамен. / Помолись, Москва, ложись, Москва, на вечный сон!» («Над церковкой — голубые облака…») [4: с. 25].

Пока Москва — уютный дом для поэта. Храмы Москвы — душа самого города и человека в нем: «Дом — пряник, а вокруг плетень // И церковки златоголовые» («Стихи о Москве», «Семь холмов — как семь колоколов!..») [3: с. 272].

В-третьих,Москвавцикле«СтихиоМоскве»—этоженский образ. В пятом стихотворении цикла Цветаева проводит параллель между городом, отвергнутым царем, и женщиной, отвергнутой мужчиной:

Над городом, отвергнутым Петром, Перекатился колокольный гром.

Гремучий опрокинулся прибой Над женщиной, отвергнутой тобой [3: с. 271].

Москва для Цветаевой — «единственная столица» (цикл «Бессонница») [3: с. 284], первенство которой, по мысли поэта, неоспоримо:

73

…Царю Петру и вам, о царь, хвала! Но выше вас, цари, колокола.

Пока они гремят из синевы — Неоспоримо первенство Москвы.

И целых сорок сороков церквей Смеются над гордынею царей!

(«Стихи о Москве») [3: с. 271].

Появляется в цикле и устрашающий образ — «Рев молодых солдат!» [3: с. 269], «рев зверский». Пророческие слова: «Настанет день — печальный, говорят!» — вскоре подтвердятся.

В цикле звучит и страстный завет дочери: «Исходи пешком — молодым шажком! — // Все привольное // Семихолмие // Будет твой черед: // Тоже — дочери // Передашь Москву // С нежной горечью» [3: с. 268]. Поэт отождествляет себя с родным городом и передает его своему ребенку, связывая таким образом воедино прошлое, настоящее и будущее Москвы.

Москва, являясь для Цветаевой высшей ценностью, наградой за любовь, приносится в бесценный дар дружбе: «Из рук моих — нерукотворный град // Прими, мой странный, мой прекрасный брат» [3: с. 269]. Это стихотворение обращено к О. Мандельштаму, которому Цветаева «дарила Москву» и поэзию которого высоко ценила.

Пространство Москвы-столицы соединяется с российскими окраинами. Чрезвычайно важным станет для всего творчества Цветаевой мотив странничества, бесприютности: «Одену крест серебряный на грудь, // Перекрещусь, и тихо тронусь в путь // По старой по дороге по калужской» [3: с. 272].

Все сильнее начинает ощущаться в ее творчестве причастность к судьбе России.

Трепетное, благоговейное чувство к дорогим сердцу местам обострялось тревожными предчувствиями. Столица начала терять, и довольно стремительно, прежние свойства. Вместо мирных странников появилось в ней темное «подполье»: «старухи, воры» — ночные мошенники, символизирующие состояние го-

74

рода, где все изменилось. «Чуть светает — // Спешит, сбегается // Мышиной стаей // На звон колокольный // Москва подпольная»

(«Чуть светает…») [4: с. 28–29].

Город, охваченный революционными событиями, оказывается в плену у обстоятельств.

Светозарный и умиротворяющий, купавшийся в колокольном звоне, престольный город мрачнеет и немеет, впуская в себя грозные и неотвратимые события... «Где спесь твоя, княгинюшка? — Румянец, // Красавица? — Разумница, — где речь?» («Москве») [4: с. 66] — обращается поэт к Москве, как к женщине, вызывающей сострадание, и вместе с Москвой содрогается от «рокота гражданских бурь», от «смерча и содома». «Что же делаешь, голубка? — Плачу. // Где же спесь твоя, Москва? — Далече...» («Москве») [4: с. 66].

И «голос» Москвы изменился: «жидкий звон, постный звон» — вместо прежних колокольных разливов. И облик изменился: вместо «волшебного» дома — разоренное гнездо, «чердачный дворец», «дворцовый чердак» — часть квартиры в Борисоглебском переулке.

Москва становится окаменевшей, бесчувственной, ей не до бушующих чувств лирической героини: «О, вспененный высокий вал морской // Вдоль каменной советской Поварской!» (из цикла

«Н.Н.В.», 15) [4: с. 215].

Перемены в облике и атмосфере Москвы Цветаева отразит в письмах, очерках, дневниковых записях, стихах 1917–20-х годов: «Над церковкой — голубые облака, // Крик вороний... // И проходят — цвета пепла и песка — // Революционные войска…» («Над церковкой — голубые облака…») [4: с. 25].

ЦветаеванеоставиласвоимвниманиемиМосковскийКремль. Он назван то «угрюмым», то «тусклым», то «червонным», то «сонным». В раннем творчестве поэта Кремль — поверенный в тайны лирической героини: «Там, где мильоны звезд-лампадок // Горят пред ликом старины, // Где звон вечерний сердцу сладок, / Где башни в небо влюблены…» («В Кремле») [3: с. 14].

Образ величественного Кремля появляется в пятом стихотворении цикла «Стихи к Блоку» (1916):

75

Уменя в Москве — купола горят!

Уменя в Москве — колокола звонят!

Игробницы в ряд у меня стоят, — В них царицы спят, и цари.

Ине знаешь ты, что зарей в Кремле Легче дышится — чем на всей земле!

Ине знаешь ты, что зарей в Кремле Я молюсь тебе — до зари!.. [3: с. 291].

Вцикле «Москве», датированном 1917 годом, Цветаева пишет уже о поруганном, оскверненном городе. Образ Кремля возникает в первом стихотворении: «Не позабыли огненного пойла

//Буонапарта хладные уста. // Не в первый раз в твоих соборах — стойла. // Все вынесут кремлевские бока» («Москве») [4: с. 66].

Героиню не покидает надежда на освобождение Кремля от захватчиков, разрушающих храмы. Новая власть принесла с собой новые законы: Кремль перестал быть символом города-столицы со множеством церквей и предстал знаком новой власти, огороженной неприступной крепостью. Не может Цветаева смириться с тем, что у нее отняли ЕЁ Кремль:

...О, самозванцев жалкие усилья!

Как сон, как снег, как смерть — святыни — всем. Запрет на Кремль? Запрета нет на крылья!

Ипотому — запрета нет на Кремль!

(«О, самозванцев жалкие усилья!..») [4: с. 78]. Это стихотворение — крик оскорбленной души, у которой отняли право свободного входа в сердце столицы (большевиками был введен вход в Кремль исключительно по пропускам). «Кремль — твой от рождения», — скажет Цветаева дочери в сти-

хотворении «Але» (1918).

В лирике 1920-х годов появляется образ почерневшего Кремля: Кремль! Черна чернотой твоей!

Но не скрою, что всех мощней Преценнее мне — пепел Гришки!

(«Руку на сердце положа…») [4: с. 225].

76

Кремль почерневший! Попран! — Предан! — Продан! Над куполами воронье кружит.

(«Евреям» («Так бессеребренно — так бескорыстно…»)) [4: с. 233].

Преданная, разграбленная столица, почерневшая от горя, перестала быть тем уютным домом, в котором Цветаева выросла.

Кровных коней запрягайте в дровни! Графские вина пейте из луж! Единодержцы штыков и душ! Распродавайте — на вес — часовни, Монастыри — с молотка — на слом. Рвитесь на лошади в Божий дом! Перепивайтесь кровавым пойлом!

Стойла — в соборы! Соборы — в стойла! В чертову дюжину календарь!

Нас под рогожу за слово: царь!..

(«Кровных коней запрягайте в дровни!..») [4: с. 76]. Позже, смирившись с необратимостью перемен, Цветаева скажет, обращаясь к «уходящей расе»: «Поколенью с сиренью // И с Пасхой в Кремле, // Мой привет поколенью // По колено в

земле…» («Отцам») [5: c. 331].

«Собирательное убожество» («Сон», 1924) для поэта — символ слепой, разрушающей силы, чуждой гармонии и красоте.

В стихотворении 1918 года Цветаева обращается к заступнику земли московской — Георгию Победоносцу — с просьбой о помощи и защите:

Московский герб: герой пронзает гада. Дракон в крови. Герой в луче. — Так надо.

Во имя Бога и души живой Сойди с ворот, Господень часовой!

Верни нам вольность, Воин, им — живот. Страж роковой Москвы — сойди с ворот!

77

И докажи — народу и дракону — Что спят мужи — сражаются иконы.

(«Московский герб: герой пронзает гада…») [4: с. 85]. В стихотворениях 1919 года, года отъезда Цветаевой из России, Москва становится «советской – якобинской – Маратовой» столицей, «чумным» городом. Поэт сетует на свое легкомыслие: «Пока легион гигантов // Редел на донском песке, // Я с бандой комедиантов//БраталасьвчумнойМоскве»(изцикла«Комедьянт»)

[4: с. 148].

1919 год — переломный в истории России и в судьбе поэта. Гражданская война, разлука с мужем, неизвестность о нем, поражение Добровольческой армии — все это не могло не отразиться на лирике.

А если уж слишком поэта доймет Московский, чумной, девятнадцатый год, — Что ж, — мы проживем и без хлеба! Недолго ведь с крыши — на небо.

(«Чердачный дворец мой, дворцовый чердак!..») [4: с. 175].

А была я когда-то цветами увенчана И слагали мне стансы — поэты.

Девятнадцатый год, ты забыл, что я женщина...

Я сама позабыла про это! <…>

Так, в … Москве погребенная заживо, Наблюдаю с усмешкою тонкой, Как меня — даже ты, что три года охаживал! – Обходить научился сторонкой.

(«А была я когда-то цветами увенчана…») [4: с. 177].

Летом 1921 года Цветаева решает ехать к мужу в Прагу. В стихах, торжественных и простонародных, нарастает напряжение, звучит одновременно радость обретения любимого и боль расставания с родиной. Цветаева прощается с родным городом,

78

с самой собой, смиряясь со своим выбором как с вынужденным бегством:

Град мой в крови, Грудь без креста, — Усынови, Матерь-Верста!

—Где ж, сирота, Кладь-твоя-дом?

—Скарб — под ребром, Дом — под седлом…

(Из цикла «Ханский полон», «Ни тагана //

Нет, ни огня…») [5: с. 57–58].

Москва представала уже не другом поэта, а страдающим, кровавым городом. И такой город одновременно был любим и ненавидим:

Первородство — на сиротство! Не спокаюсь.

Велико твое дородство: Отрекаюсь.

Тем как вдаль гляжу на ближних — Отрекаюсь.

Тем как твой топчу булыжник — Отрекаюсь... [5: с. 81].

Эти строки звучат словно заклинание теряющего надежду человека. Однако не может Цветаева отречься от города, любимого с детства, который скоро останется в мечтах: большинство стихов последних месяцев перед отъездом проникнуты грустью прощания с родиной...

В книге «Земные приметы» Цветаева записала: «Когда я уезжаю из города, мне кажется, что он кончается, перестает быть. <…> Это не самомнение, я знаю, что я в жизни городов — ничто. Это не: без меня?!, а: сам по себе?! (То есть он действительно есть,внемоихглазесть,неяеговыдумала?)<…>Сильноожитые (оживленные? выжатые?) мною люди и города пропадают безвоз-

79

вратно: как проваливаются. <…> Города и люди же, лишь беглым игралищем мне служившие — застывают…» [2: с. 268].

Вмае 1922 года Цветаева уехала. Москва осталась далеко, но, несомненно,жилавсознаниипоэта.Обэтомсвидетельствуетвдруг вырвавшееся стихотворение, которое Цветаева не включила в свою книгустихов,ионоосталосьвеететради:«...Точножизньмоюугнали // По стальной версте — // В сиром мороке — две дали... // (Поклонись Москве!)» («В сиром воздухе загробном…») [5: с. 161].

Вэмиграции «поклоны» Москве, воспоминания о Москве были постоянными: «Герой труда», «Мать и музыка», «Музей Александра III», «Открытие музея», «Дом у Старого Пимена», «Повесть о Сонечке», «Мой Пушкин» и др.

Виюне 1939 года Цветаева вернулась из Франции, где жила

сноября 1925 года, в Москву. Ей оставалось жить всего два года. Еще предстояли аресты дочери в августе и мужа в октябре 1939го, война, трагическая безысходность, которая привела Цветаеву к роковому решению о прекращении жизни.

Впоследние годы своей жизни, лишенная душевного покоя, разлученная со своими близкими, по-настоящему одинокая, Цветаева остается наедине со своими горькими, мучительными думами. Она осознает свою неприкаянность, страстно ищет свое место в мире. «Вам пишет человек в отчаянном положении. <…> Исхода не вижу. Взываю к помощи», — так начинает и заканчивает Цветаева письмо секретарю Союза писателей П.А. Павленко 1940 года изМосквы[2:с.749,с.753].Опостоянномжительствевстолицене могло быть и речи: А. Фадеев на просьбу Цветаевой о жилье ответилотказом(лукавил,конечно)...Столицаееотвергала,невпускала, словномстилазато,чтоЦветаеванекогдапокинулаее.Так,Москва сталадляЦветаевойзлоймачехой,гнавшейпрочьсвоюдочку.Подмосковные Болшево и Голицыно, чужие квартиры, где временно приходилось снимать комнаты, стали местами кочевий поэта.

Призывный клич, вырвавшийся в «Стихах к Чехии» и обращенный к фашистской Германии и ее вождю: «На Москву — отважься!» («Стихи к Чехии», «Март», 1939), — подтверждает тот факт, что Москва для Цветаевой осталась неприступной, гор-

80