Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

чиная с этого произведения и до конца 1930-х годов, антифашистская тема становится лейтмотивом творчества писателя и получает развитие в его военных рассказах.

Первым произведением, пропущенным в печать после скандала из-за повести «Впрок», был рассказ «Любовь к дальнему»1 в журнале «Тридцать дней» в 1934 году. Главным редактором журнала был П. Павленко.

Результатом обращения Платонова­ к Горькому стало участие

вработе над коллективной книгой о Средней Азии. Платонов­ совершил длительную поездку в Туркестан в составе писательской бригады, которую возглавлял Г. Санников. Вернувшись в Москву из этой командировки, Платонов был принят в Союз советских писателей: 4 июня 1934 года он получил членский билет № 627 союза писателей, подписанный Горьким.

По впечатлениям о Средней Азии Платонов написал рассказ «Такыр», который был напечатан в журнале «Красная новь» (1934, № 9) и в альманахе «Айдинг-Гюнлер» (М., 1934) и имел успех в писательской среде.

Неожиданная публикация фельетона о «Такыре» 18 января 1935 года в «Правде» — высшем партийном печатном органе, означала, что на критику рассказа никто не имел права возражать.

Автор фельетона писатель Николай Никитин смонтировал свой материал из фрагментов рассказа, доказывая, что «Такыр» напоминает «литературно не обработанный» перевод с персидского и тюркского языков.

Одновременносподготовкойзаказногоматериалав«Правду», 14 января 1935 года оргсекретарь Союза писателей А.С. ЩербаковотправилстатьюПлатонова«Опервойсоциалистическойтрагедии» (написанную для коллективной книги «Две пятилетки») на экспертизу И. Сталину и Л. Кагановичу. Мнение Сталина о

1 Платонов А. Любовь к дальнему (Фрагмент из романа «Счастливая Москва») // Тридцать дней. – 1934. – № 2. – С. 69–71. Впервые анализ рассказа

вконтексте мотива любви к «дальним» людям, пронизывающего творчество

писателя, были даны в кн.: Малыгина Н.М. Эстетика Андрея Платонова. – Иркутск, 1985. – С. 61.

51

статье осталось неизвестным, но в публикации статьи Платонову отказали [4: с. 817].

Вмарте 1935 года в докладе на Втором пленуме правления ССП А.С. Щербаков озвучил официальное мнение о рассказе «Такыр»: «Платонов рисует нищую глинистую землю, и на этой нищей глинистой земле он показывает нищих телом и голых духом людей. Через весь рассказ проведена идея скупости природы, ее враждебности к людям и показано такое несовершенство людей

независимоотихклассовогопроисхождения,что любить их нель-

зя, они любви не заслуживают (выделено мной. — Н.М.)» [28]. Щербаков напомнил о том, что Платонов «с кулацких пози-

ций обстреливал индустриализацию, коллективизацию, протаскивал идейки о перерождении партийных кадров» [28].

Вспор о месте «Такыра» в творчестве его автора вступил И.А. Сац. В обзоре прозы «Красной нови» на страницах журнала «Литературный критик» И.А. Сац отверг обвинения в том, что в рассказе спрятана «философия обреченности людей и культуры».

Всудьбе героини он увидел воплощение человечности советской литературы: «Эта человечность сурова и воинственна, она далека от мягкости и всепрощения».

Сац нашел аргументы, чтобы оправдать мрачность рассказа о женщине советской Туркмении: «Заключительные слова рассказа объясняют это: нельзя забывать проклятого прошлого, надо помнить о нем. …Недвусмысленность и определенность рассказа “Такыр” имеет для Платонова большое значение».

Сац обязан был указать Платонову на его прежние ошибки: «В его творчестве были тяжелые ошибки, главным образом в тех сочинениях, которые, будучи по заданию сатирическими, срывались в политически вредное зубоскальство. …Но в других, хороших и талантливых вещах часто была какая-то неясность, двойственность, которая отклоняла произведение от явственно поставленной перед ним цели. Вот почему ясность «Такыра», которую мы уже подчеркивали, — большая удача для его автора. Эта ясность и прямота сделали «Такыр» произведением большой художественной силы. Нам в этом рассказе видно то, что

52

может стать опасным для Андрея Платонова. …Если глубокий трагизм «Такыра» станет самоцелью и будет дальше развиваться

внекий культ страдания, он неизбежно превратится в идейное декадентство. Настоящий путь откроется для Платонова лишь

втом случае, если чувство исторической перспективы, которое, несомненно, есть в «Такыре», окрепнет и даст писателю умение правильно видеть социалистическую действительность нашей страны» [23: с. 203].

Нужно не знать требований, которые предъявлялись к литературной критике этого времени, чтобы упрекать И. Саца за напоминание об ошибках Платонова. В письме Горького секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Андрееву от8декабря1935года быловыражено недовольство: «Серьезной критики у нас нет, хотя издается «критический» журнал. Преобладают «дружеские» рецензии. Тов. Щербаков ведет «политику примирения», похваливает всех…» [15: с. 277–278].

Серьезные замечания были условием публикации статьи в поддержку опального писателя.

А.С. Щербаков в своем докладе на Пленуме назвал те произведения Платонова, которые не попали в печать и которых никто не читал. Рассказ «Скрипка» Платонов предлагал в журнал «Тридцать дней», где он был отклонен. Щербакову рассказ показался глубоко пессимистическим: «Андрей Платонов показывает, как молодой крестьянин… захотел быть музыкантом и как из этого ничего не вышло».

Впервые рассказ был напечатан в сокращении в 1964 году1. Позднее обнаружился более полный текст рассказа под названием «Московская скрипка» [19: с. 287–305]2.

1 Платонов А. Скрипка // Сельская молодежь. – 1964. – № 1; Платонов А. Избранное. – М.: Московский рабочий, 1966, где авторский текст подвергся правке неизвестным лицом. Этот вариант текста рассказа был впервые рассмотрен в контексте анализа образа-символа «музыка» («песня») в творчестве Платонова: Малыгина. Н.М. Эстетика Андрея Платонова. – Иркутск: Изд. Иркутского университета, 1985. – С. 101–102.

2 Далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте.

53

Рассказ «Московская скрипка» создавался по мотивам романа «Счастливая Москва». Часть эпизодов романа переместилась в рассказ «Московская скрипка» без изменений, однако получила в этом произведении иную трактовку. Трансформация сюжета рассказа определялась образом его главного героя: в рассказе действовал скрипач Семен Вещий — двойник героя романа инженера Семена Сарториуса.

В романе покупка героем на Крестовском рынке нового паспорта, а фактически — нового имени и новой судьбы, стала эпизодом финала повествования. В «Московской скрипке» герой оказался на Крестовском рынке в самом начале повествования. Приехав в Москву, скрипач первым делом купил на базаре скрипку, которая сразу удивила его своим звучанием.

В рассказе центральное место занял образ фантастической скрипки, а в романе его вообще не было.

Эпизод торжественного вечера в районном клубе комсомола из романа (в рассказе 5-я главка) дополнен в «Московской скрипке» описанием игры Семена Вещего: «Но играя, Вещий опять не мог понять своего инструмента: почему скрипка играла лучше, чем он мог, почему мертвое и жалкое вещество скрипки производило из себя добавочные живые звуки, играющие не на тему, но глубжетемыиискуснеерукискрипача.РукаСеменаВещеголишь тревожила скрипку, а пела и вела мелодию она сама, привлекая себе на помощь скрытую гармонию окружающего пространства, и все небо служило тогда экраном для музыки, возбуждая в темном существе природы родственный ответ на волнение человеческого сердца» (С. 301).

Ключевой эпизод рассказа «Московская скрипка» напоминал кульминацию платоновской утопии, изложенной в программном рассказе «Сатана мысли», где был создан образ мирового оркестра, играющего во время проведения горных работ, для того чтобы работы шли в такт музыке. Рассказ создавался по мотивам пролеткультовской утопии Алексея Гастева.

Это обстоятельство убедительно доказывает, что и в 1930-е годы прежняя утопия сохраняла для автора свое значение, она со-

54

ставляла основу романа «Счастливая Москва» и рассказов, созданных по его мотивам.

В рассказе «Московская скрипка» тайна искусства получала научно-техническое объяснение. Герою удавалось выяснить, что скрипка сделана из особого материала, изготовленного на заводе весовых гирь имени инженера В.И. Грубова. Изготовление необычной скрипки оказалось «побочным» результатом технического открытия. В рассказе «Московская скрипка» в мастерской инженера В.И. Грубова осуществлялось то же оздоровление материи под воздействием электричества, что и в мастерской «прочной плоти» в ранней утопической повести «Рассказ о многих интересных вещах».

Очевидно, Платонов остался верен убеждению, что литература, музыка, техническое творчество должны содействовать гармонизации мира, что соответствовало принципам «всеобщей организационной науки» А. Богданова, служившей обоснованием пролеткультовской утопии.

О настроении Платонова того времени сказано в сводке секретного осведомителя ОГПУ от февраля 1936 года, где сообщалось, что Платонов высказывал «мысль, что искусство при коммунизме затруднено»: «Это положение о вырождении искусства при социализме и коммунизме в силу давления на него требований диктатуры — ПЛАТОНОВ прежде упорно и неоднократно высказывал и как развитие этого положения — приравнивал социалистический строй СССР к фашизму Германии...» [1: с. 860].

Мнение, что тоталитарный режим в СССР похож на фашизм, утвердившийся Германии, существовало в общественном сознании, обсуждалось творческой интеллигенцией, было распространено в писательской среде. О сходстве фашизма и сталинского режима сообщалось в листовке, которая была адресована зарубежным гостям Первого съезда советских писателей в августе 1934 года: «Вы устраиваете у себя дома различные комитеты по спасению жертв фашизма, вы собираете антивоенные конгрессы, выустраиваетебиблиотекисожженныхГитлеромкниг…Нопочему мы не видим вашу деятельность по спасению жертв от нашего советского фашизма, проводимого Сталиным…» [21: с. 227].

55

Страдания Платонова и его героев объяснялись тем, что они были лишены возможности осуществить свое стремление содействовать гармонизации мира. Образ скрипки в рассказе «Московская скрипка» и в романе «Счастливая Москва», где скрипач играл за забором символической стройки социализма, утверждал силу искусства, способного влиять на окружающий мир.

Щербаков осудил рассказ Платонова «Семья», который автор предлагал в журнал «Тридцать дней». Рассказ был отвергнут журналом1 за изображение страданий людей в годы гражданской войны [28: с. 3–16].

В1935 году произведения Платонова не появлялись в печати.

Вначале 1936 года для писателя вновь открылись двери редакций «толстых» литературных журналов. В первом номере журнала «Красная новь» за 1936 год были опубликованы рассказы «Третий сын» и «Глиняный дом в уездном саду» (печатался под названием «Нужная родина»); в № 11 — рассказ «Семен».

Врассказе «Нужная родина»главным героем былмальчиксирота. Он неожиданно пришел в маленькую усадьбу кузнеца Якова Саввича и остался у него жить. Ребенок пытался найти «…в деревьях, в мелких насекомых и в неизвестных мертвых предметах какого-либо родства себе, привязанности и взаимного горя одиночества…». Платонов, как и прежде, обозначил единственный путь к человечности через жертвенное служение людям. Мальчик сирота нашел на задворках сада одинокую старуху – человека, которому он действительно нужен. Мальчик ухаживал за старухой,

апосле ее смерти навсегда ушел от Якова Саввича.

28 января 1936 года главный редактор «Красной нови» В. Ермилов написал Платонову письмо об успехе его публикации и просил поспешить с отправкой в журнал новых рассказов [14: с. 228].

Вначале1936годаПлатоновупредложилиучаствоватьвработе над новой коллективной книгой о героях-железнодорожниках, редактором которой был назначен В. Ермилов2.

1 Под названием «Семейство» рассказ впервые был напечатан в журнале «Москва» (1994. №1). Публикация В.В. Перхина.

2 Воспоминания современников; Материалы к биографии. – М., 1994. – С. 327

56

Вфеврале 1936 года рассказ Платонова «Бессмертие» о начальникестанцииКрасныйЛиманобсуждалсяназаседанииправления Союза писателей СССР1. Рассказ одобрил ответственный секретарь ССП В.П. Ставский.

По секретным сведениям о содержании разговоров писателей

всвязи с назначением В.П. Ставского ответственным секретарем ССП по итогам Первого съезда писателей, члены редколлегии журнала «Литературный критик» высказывали надежду на его поддержку, т.к. считали его своим человеком [24: с. 247].

Вдокладе на собрании московских писателей 10 марта 1936 года В. Ставский рассказал, как прошло обсуждение платоновского рассказа на заседании правления. Для членов правления «Бессмертие» прочитали вслух, и стало очевидно: «Рассказ талантлив, написан по материалам жизни. Автор был на станции Красный Лиман, изучал действительность. <…> Слушая рассказ, мы почувствовали, что человек понял материал, хочет работать». Рассказ Платонова «Бессмертие» хвалили на том собрании московских писателей, где началась дискуссия о «формализме» в литературе.

Осенью 1936 года Платонову пришлось напечатать рассказы «Фро» и «Бессмертие» в журнале «Литературный критик» [18], где они появились с редакционной заметкой о причинах их публикации в литературно-критическом журнале, не печатавшем художественной прозы: «Ни один из московских журналов не согласился печатать эти два рассказа» [13: с. 108].

Рассказы Платонова были отвергнуты в других журналах, т.к. не соответствовали требованию «поверхностного, никого не убеждающего и никого не заражающего оптимизма» [13: с. 113]. Однако сотрудники журнала не были одиноки в своем понимании их высокого художественного уровня. Платонов 22 ноября 1936 года получил письмо от известного критика и литературоведа Виктора Осиповича Перцова [27: с. 169–170].

Письмо — откровенное свидетельство того, что литератор, способный оценить мастерство Платонова, боялся выступить о

1РГАЛИ, Ф. 631, Оп. 2, Ед. хр. 140, Л. 8–10.

57

нем в печати. Очевидна противоречивость суждений Перцова о рассказах, которые одновременно — «серьезные, честные», издание которых могло стать большим событием, но почему-то вызывают упрек в «юродстве» [27].

Вноябре 1937 года в издательстве «Советский писатель» вышла в свет единственная за предвоенное десятилетие книга прозы Платонова «Река Потудань», куда вошли рассказы «Бессмертие», «Третий сын», «Фро», «Глиняный дом в уездном саду», «Семен», «Такыр».

Э. Миндлин сохранил книгу Платонова с дарственной надписью: «Добираюсь и до маленькой книжки в твердом матерчатом переплете серого цвета. Андрей Платонов. «Река Потудань». И надпись на книге: “Эмилию Львовичу Миндлину — с преданностью друга А. Платонов. 6.Х.37 г.” [11: с. 31].

Вгазетной заметке о сборнике «Река Потудань» рецензент Б. Илюшин писал, что философия Платонова «не имеет ничего общего с философией советского писателя» [9].

Редколлегия журнала «Литературный критик» вступилась за Платонова, напечатав редакционную статью «Порочная критика», где раскрывалась «технология» изготовления заказных рецензий1.

Серию резких нападок на Платонова завершила в конце 1937 года статья Александра Гурвича, опубликованная в журнале «Красная новь» [7]. А. Гурвич требовал отлучить Платонова от советской литературы за изображение страданий людей.

Гурвич был убежден, что произведения Платонова не нужны народу:«Онбесспорнодаровитый,иногдатонкийхудожник.И,несмотря на все это, Платонов почти неизвестен своему народу. Его популярность ограничена узким кругом литераторов — поклон-

ников его дарования. Платонов ненароден именно потому, что в его произведениях не нашли своего отражения истинные чаяния

иогромные творческие силы русского народа. Платонов антинароден, поскольку истинные качества русского народа извращены в его произведениях» (Выделено А. Гурвичем. — Н.М.) [7: с. 408].

1Порочная критика // Литературный критик. – 1937. – № 9. – С. 222.

58

Платонов ответил Гурвичу, доказав ущербность его метода: «Уничтожено самое то, что хотели вначале якобы “методически изучить” на предмет “дальнейшего улучшения”; “подопытное животное” умерщвлено­ ради его перестройки <...>, зачем критику или исследователю­ предпринимать длительное изучение чеголибо, когда ему ясен конечный результат прежде, чем он написал заголовок своей работы?» [16].

Втом же 1937 году Г. Лукач включил статью о герое рассказа Платонова «Бессмертие» в подборку «Герои советской литературы» юбилейного номера журнала «Литературное обозрение», посвященного 20-летию Октябрьской революции [10: с. 55].

Весной 1938 года в журнале «Новый мир» под названием «Ольга» был опубликован сокращенный вариант рассказа Платонова «На заре туманной юности».

Мотив надвигающейся катастрофы и незащищенности детей звучал в рассказе «Июльская гроза», который печатался в трех изданиях1.

В1938 году Е. Усиевич в статье «Разговор о герое» вступила

вполемику со статьей Гурвича о Платонове: «Наиболее талантливым среди писателей... ищущих жизненных, конкретных и трудных, часто трагических форм развития, является у нас Андрей Платонов» [25: с. 180]. В контексте развернувшейся в журнале дискуссии о положительном герое советской литературы Е. Усиевич раскрывала природу конфликта Платонова с его ожесточенными критиками.

В1939 году рассказы Платонова «Родина электричества» и «По небу полуночи» были опубликованы в журнале «Индустрия социализма» (1939. № 6, № 7).

Всентябре 1939 года в сдвоенном 8–9 номере журнала «Тридцать дней», сразу за официальными сообщениями о фактическом начале Второй мировой войны был напечатан рассказ Платонова «Свет жизни».

1 Литературная газета. – 1938. – 30 сент.; Октябрь. – 1938. – № 11; Дружные ребята. – 1939. – № 1.

59

Символика названия рассказа «Свет жизни» была связана с платоновской трактовкой «человека как светового явления». В рассказе «Свет жизни» сияющей светом добра и человечности героиней была молодая женщина, встреченная стариком Акимом в конце жизни.

Героиня рассказа «Свет жизни» принадлежала к тому же типу персонажей, что и героиня рассказа «Мусорный ветер» Гедвига Вотман, символизируя могущество духа, над которым не властно насилие.

С моментом выхода в свет этого рассказа совпало два события: началась Вторая мировая войны и был заключен мирный договор СССР с фашистской Германией. Антифашистская направленность журнала «Литературный критик» перестала совпадать с политикой Сталина.

Вавгусте–сентябре1939годаВ.В.ЕрмиловотправилА.Жда- нову донос на Платонова [14: с. 228].

Донесение осведомителя секретно-политического отдела НКВД от 5 октября 1939 года свидетельствует о том, что Платонов знал, какую роль играли в его судьбе Фадеев и Ермилов: «Беседа 4 октября касалась главным образом вопросов литературного творчества и литературной среды. По мнению ПЛАТОНОВА, общие условия литературного творчества сейчас очень тяжелы, так как писатели находятся во власти бездарностей, которым партия доверяет. К числу таких бездарностей относятся ФАДЕЕВ и ЕРМИЛОВ» [1: с. 864–865].

А. Фадеев в начале 1939 года стал генеральным секретарем ССП. Руководству страны была направлена секретная «Докладная записка А. Фадеева и В. Кирпотина секретарям ЦК ВКП (б) Сталину, В. Молотову, А. Жданову, А. Андрееву и Г. Маленкову “Об антипартийной группировке в советской критике”» [8: с. 439–444], где большое внимание уделялось Платонову: «Гнилые теоретические позиции группки “Литературного Критика” приводят их естественно к выводу, что политика вредна искусству. … Всю советскую литературу “Литературный критик” считает иллюстративной (т.е. дидактической, второсортной) на том основа-

60