Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. Выпуск 6. Сборник научных статей

стороны» [6: II, с. 52]. И тогда изумленный ученый, совершивший открытие, воскликнул: «Как же раньше я не видал его, какая случайность?..» [6: II, с. 52]. «В идейно-художественном аспекте повестимотивхрамаХристанесетбольшуюсмысловуюнагрузку»и является воплощением «доброго начала» [17: с. 102].

Писательсознательноперсонифицируетобразхрама,егометонимическое описание («шлем Христа начал пылать» [6: II, с. 53]) ассоциируется с духовной бранью, которую ведет сам Христос с «древним змием, называемым диаволом и сатаною, обольщающим всювселенную»[4:с.153].Роковаяслучайность,из-закоторойпро- фессор никогда не обращал внимания на храм Христа, делает его виновником страшных последствий эксперимента с «красным лучом», породившим «голых гадов» — демонически-инфернальных монстров, вышедших из адской бездны, чтобы поглотить Москву («Москва объявлялась на военном положении» [6: II, с. 109]; «Выручайте, братцы, — завывали с тротуаров, — бейте гадов… Спасайте Москву!» [6: II, с. 111]). «Конная армия, под Можайском потерявшая три четверти своего состава, начала изнемогать, и газовые эскадрильи не могли остановить движения мерзких пресмыкающихся, полукольцом заходивших с запада, юго-запада и юга по направлению к Москве» [6: II, с. 115], пока «в ночь с 19-го на 20-е августа 1928 года» не ударил «не слыханный, никем из старожилов никогда еще не отмеченный мороз» [6: II, с. 114].

Восемнадцатиградусный мороз, неожиданно грянувший в праздничный день Преображения Господня (что, разумеется, не случайно, поскольку мотив преображения в «московских» повестях М.А. Булгакова всегда сопряжен с духовным испытанием // экспериментом, завершающимся посрамлением внешнего и внутреннего врага), уничтожил «крокодилов и змей, вызванных к жизни таинственным, родившимся на улице Герцена в гениальных глазах лучом» [6: II, с. 115], как помог русской армии — поистине Христову воинству — преобразиться и одолеть французов в Отечественную войну 1812 года. В честь славной победы в 1837 году в древней российской столице был заложен фундамент Храма Христа Спасителя, и, как уверял губернатора в пьесе

101

М.А. Булгакова «Мертвые души» лукавый Чичиков, мечтавший просиять в лучах чужой славы, к этому событию он имел самое непосредственное отношение: «Был в комиссии построения…

Губернатор. Построения чего?

Чичиков. Храма Спасителя в Москве, ваше превосходитель-

ство» [6: IV, с. 12].

ВеличественныйсоборК.А.Тона,одинизсамыхяркихсимволов Москвы, ее героического прошлого, постоянно упоминается и в дневнике писателя («У Храма Христа продаются зеленые елки» [5, с. 74]), и в его рассказах, очерках, фельетонах, определяя их хронотоп и выступая своего рода аксиологическим индикатором. Вообще внутреннее (духовное) и внешнее (физическое) пространство булгаковских произведений почти всегда храмоцентрично — «Хорошо у храма» [6: II, с. 226]. К Храму Христа Спасителя ведут все дороги и в очерке «Москва краснокаменная» («Жужжит “Аннушка”, звонит, трещит, качается. По Кремлевской набережной летит к храму Христа» [6: II, с. 226]), и в «Золотистом городе» («И загудело, и замотало, и начало качать по набережной к храму Христа» [6: II, с. 346]; «Вдали догорают золотые луковицы Христа Спасителя» [6: II, с. 351]), и в фельетоне «Площадь на колесах», главный герой которого в поисках пристанища в Москве курсировал на трамвае «А» от Страстного монастыря до «храма Спасителя» («В самом деле, куды еду? Никуды» [6: II, с. 427]).

В положении «гениального гражданина Полосухина», страдавшего от бесприютности и бездомности в столице («Ну и город Москва, я вам доложу. Квартир нету. Нету, горе мое!» [6: II, с. 426]), в начале 1920-х годов оказался и сам писатель. В очерке «Воспоминание…» он поведал свою печальную историю о том, как в конце 1921 года приехал в Москву и, не найдя в ней места («И вот тут в безобразнейшей наготе передо мной встал вопрос… о комнате. Человеку нужна комната. Без комнаты человек не может жить» [6: II, с. 379]), «пошел ночевать на Пречистенский бульвар» («Он очень красив, этот бульвар» [6: II, с. 379]) к Храму Христа Спасителя. «Ранним утром, лишь только небо над громадными куполами побледнело, я взял чемоданчик, покрывшийся се-

102

ребряным инеем, и отправился на Брянский вокзал» [6: II, с. 379]. На Брянском вокзале, по замечанию И.Л. Галинской, «случилось чудо» [9: с. 129]: Булгаков встретил «своего приятеля», мужа сестры Надежды Афанасьевны А.М. Земского, который предложил ему свою комнату. «Но только тебя не пропишут» [6: II, с. 380], — с сожалением сказал он. И тогда в отчаянии Булгаков решил написать заявление «Председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину» («У меня нет никаких надежд ни на кого, кроме Председателя Совета Народных Комиссаров»), на котором красными чернилами наложила свою резолюцию Н.К. Крупская: «Прошу дать ордер на совместное жительство» [6: II, с. 382]. «Благодарю вас, Надежда Константиновна» [6: II, с. 383], — завершал очерк Булгаков, выражая запоздалую признательность вдове Ленина, «воспоминание» о которой в «сонном видении» писателя неразрывно связывалось со «звездами при двухстах семидесяти градусах над храмом Христа» [6: II, с. 381].

Звезды над храмом в творческом сознании Булгакова стали символом тоски о вечности, о том благодатном покое, о котором мечтал художник, претерпевший так много мытарств в Москве. «После этих лет тяжелых испытаний я больше всего ценю покой» [5: с. 123], — признавался он сестре Вере Афанасьевне. И судьба на одно мгновение подарила писателю ощущение такого метафизического покоя. Это было в глубине черноземного Подстепья, в тихой провинциальной Лебедяни…

Литература

1.Алексеев П.В., Панин А.В. Философия. – М.: Проспект, 2000. – 608 с.

2.Белобровцева И., Кульюс С. Роман М. Булгакова «Мастер

иМаргарита». Комментарий. – М.: Книжный клуб «36.6», 2007. – 496 с.

3.Бердяев Н.А. Судьба России: Сочинения. – М.: ЭКСМОПресс; Харьков: Фолио, 1998. – 736 с.

4.Библейский словарь / Сост. Э. Нюстрем. – СПб.: Библия для всех, 2001. – 523 с.

103

5.Булгаков М. Дневник. Письма. 1914–1940. – М.: Совр. пи-

сатель, 1997. – 640 с.

6.Булгаков М.А. Собр. соч.: В 5 тт. – М.: Худож. лит., 1989–

1990.

7.Булгаков М.А. Собр. соч.: В 8 тт. – М.: Центрполиграф,

2004.

8.Воспоминания о Михаиле Булгакове: Сборник. – М.: Советский писатель, 1988. – 528 с.

9.Галинская И.Л. Наследие Михаила Булгакова в современных толкованиях. Сборник научных трудов. – М.: РАН ИНИОН, 2003. – 132 с.

10.Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка:

В4-х тт. – М.: ТЕРРА, 1995.

11.Зеньковский В.В. Основы христианской философии. – М.:

Канон+, 1996. – 560 с.

12.ИваньшинаЕ.А.Автор-текст-читательвтворчествеМихаи- лаБулгакова1930-хгодов(«АдамиЕва»,«МастериМаргарита»): Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. – Воронеж, 1998. – 22 с.

13.Иоанн (Шаховской), архиепископ Сан-Францисский. Беседы с русским народом. – М.: Лодья, 1998. – 160 с.

14.Колесникова Ж.Р. Роман М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» и русская религиозная философия начала ХХ века: Автореф. дисc. ... канд. филол. наук. – Томск, 2001. – 15 с.

15.Малыгина Н.М. Предисловие // Москва и «московский текст» в русской литературе. Москва в судьбе и творчестве русских писателей. – М.: МГПУ, 2010. – С. 5–8.

16.Мягков Б.С. Булгаков на Патриарших. – М.: Алгоритм, 2008. – 352 с.

17.Плаксицкая Н.А. Сатирический модус человека и мира в творчестве М.А. Булгакова (на материале повестей 20-х годов и романа «Мастер и Маргарита»). – Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина, 2006. – 139 с.

18.Пушкин А.С. Собр. соч.: В 5 тт. – СПб.: Библиополис, 1993.

19.Скороспелова Е.Б. Еретики и ортодоксы. К проблеме противоборства и сосуществования двух художественных тенденций

104

в русской прозе 1920–1950-х годов. – Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина, 2004. – 231 с.

20.Соколов Б. На пути к истине // Молодая гвардия. – 1991. –

№5. – С. 274–279.

21.Трубецкой Е.Н. Избранное. – М.: Канон, 1995. – 480 с.

22.Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуре: В 2-х тт. – СПб.: София, 1991. – Т. 1. – 352 с.

23.Юркевич П.Д. Философские произведения. – М.: Правда, 1990. – 672 с.

105

А.В. Громова

ОБРАЗ МОСКВЫ В РОМАНЕ К.Г. ПАУСТОВСКОГО «РОМАНТИКИ»

РаннеетворчествоК.Г.Паустовскогодосихпорнеоцененопо достоинству. Воспринимая его как период ученичества, критики предали забвению не только самые первые рассказы писателя, но и два его романа 1920-х годов: «Романтики» и «Блистающие облака». Как отмечают исследователи, назрела необходимость пересмотретьутвердившуюсяоценкукаксамихраннихпроизведений, так и их места в наследии художника [2: с. 9]. Этим обусловлена актуальность анализа поэтики «Романтиков», в частности, образа Москвы в романе.

Свой первый роман Паустовский начал писать в 1916 г. в Таганроге, а закончил в 1923 г. в Одессе — эти даты обозначены автором в тексте. Однако, по свидетельству сына писателя, роман создавался намного дольше и впоследствии был значительно сокращен. [3: с. 325] Впервые произведение было напечатано в сборнике с тем же названием в 1935 г.

Роман автобиографичен [3: с. 235–239], хотя реальные факты в нем освещены «мерцанием вымысла», а героя-рассказчика, начинающегописателяМаксимова,нельзяотождествлятьсавтором. По справедливому замечанию Л.П. Кременцова, показав изнутри мир героя и его эволюцию, Паустовский решал художественную задачу исследования романтического сознания. [2: с. 42] Тем не менее писатель вложил в произведение много лично пережитого. Он наделил Максимова своими переживаниями и размышлениями о жизни, любви, творчестве, а также передал герою отдельные факты своей биографии, изображенные в романе реалии, в том числе образ Москвы.

Внутренний сюжет романа — личностное становление главного героя — предопределил композиционное членение произведения и организацию его художественного пространства.

106

Роман состоит из трех частей: «Жизнь», «Начала и концы», «Военные будни». Действие первой части происходит на юге, в приморских городах. Юг, Черное море, связаны с романтическими увлечениями Максимова: здесь зарождается его любовь к девушке Хатидже и пробуждаются первые творческие импульсы. Во второй части действие переносится в Москву и происходит погружение Максимова в жизнь столицы. Он становится сотрудником газеты, завершает свое первое произведение с многозначительным названием «Жизнь» и влюбляется в другую, более близкую ему, земную девушку — Наташу. В третьей части описано скитание героя по дорогам Первой мировой войны — здесь он обретает суровый жизненный опыт, у него формируются более объемные представления о стране, народе и мире.

Образ Москвы появляется во второй части произведения, развивается на протяжении повествования и, погружаясь в разнообразныеконтексты, обретаетмногозначность и обобщенность символа.

1. Реальное пространство города

Москва сначала изображается как пространство, чуждое герою и контрастное по отношению к романтически воспринятому приморскому краю. Это противопоставление проявляется в описаниях: если южные пейзажи соотносятся с полупрозрачными этюдами англо-американского художника Джеймса Уистлера, то зимняя Москва с ее контрастными красками больше соотносима скартинамиБ.М. Кустодиева:«Вотона—Москва.Синяяоттрак- тирных вывесок, запутанная в переулках, крикливая от мороза и дымная от костров. С угрюмых площадей Замоскворечья глядит Азия, монотонные закаты пылают в окнах мезонинов, кричат извозчики, благовестят к вечерне. Как теплая горница с цветистыми печами,дымитМоскваокраин.ГогольпонуросмотритнаМоскву, ежась от холода, жестокие сказки снятся его бронзовым глазам. Румянец, золото и дым горят под солнцем, и полозья скрипят, как в деревне» [4: с. 72].

Именноздесьнеясныепозывыктворчествуобретаютконкретное воплощение, и Максимов начинает писать свою первую кни-

107

гу «Жизнь». Однако необходимым условием творчества оказываются одиночество и печаль, которые переживает герой в Москве: «Часто я спрашиваю себя — достаточно ли я страдал, чтобы быть писателем. Мне нужна была затерянность среди сотен тысяч.

Я искал всюду страдания. Оно мне было нужно больше радости. Я бродил у московских застав, на Стромынке, в Лефортове, в Хамовниках. Сизый снег лежал на Воробьевых горах, ветер сверлил воздух над пустырями, мосты над рекой висели тяжелыми дугами. Все было неприветливо. Вместо человеческих лиц были треухи, вместо тел — лоснящиеся салопы. Это вызывало печаль, но от нее я рос, и новые крепкие мысли все чаще приходили мне в голову» [4: с. 73].

Печаль рождается от соприкосновения романтических переживаний героя с повседневностью. Начиная работать в газете, Максимов познает реальную жизнь, но ощущает душевный дискомфорт. Москва увидена глазами рассказчика, не чувствующего своего родства с будничным, торговым и расчетливым городом: «Газета меня затянула. Горячечная жизнь редакции билась часто, как пульс Москвы — города астраханских базаров и лондонского Сити» [4: с.77].

Впейзажвторгаютсядетали,снижающиевпечатлениеогороде: «Шла весна. Снег поплыл по улицам потоками мочи и навоза <…> Студнем висит над головой опухшее небо. За окнами все то же: засаленные, как селедочная бумага, подолы женских юбок, клячи в комьях навоза, гнилой пар из сотен ртов, треухи, немытые лица, желтый больничный свет. Даже башни Кремля — белой величавой Мекки — тонут в гнилостном зеленоватом тумане» [4: с. 74].

Отношение к Москве как к жизненному пространству меняется только тогда, когда Максимов влюбляется в Наташу: «Я ехал вместе с Наташей. У Никитских ворот, в ярком свете фонарей я взглянул на ее тонкий профиль. С этого вечера я полюбил Мо-

скву» [4: с. 83].

2. Москва богемная

Нельзя не отметить, что для писателя Максимова Москва — это еще и центр художественной и литературной жизни. Его окру-

108

жаютпредставителибогемы,онпосещаетспектакли илитературные вечера.

Созданный в «Романтиках» образ богемной Москвы накануне Первой мировой войны соотносится со сходным образом в романе Б.К. Зайцева «Дальний край» (1915), хотя именно при их сопоставлении становятся заметны различия. Зайцев описывает Москву с любовью, богемная беззаботность, свойственная периоду между революциейивойной,вызываетунеголишьдобруюиронию:«Это было бурное время в искусстве. <…> Благородные зубные врачи и статистики призывали к заветам, Некрасову, шестидесятым годам. Юноши в красных галстуках — к Уайльду» [1: с. 433]. Писатель с юморомизображаетбурныедебатыналитературныхлекцияхичудачества молодежи, создавшей шуточное «общество козлорогов». Максимов у Паустовского читает «Дальний край» на фронте и искренне смеется над этими сценами, однако сам он не благоволит к Москве, а московскую богему описывает с нескрываемой неприязнью: «Тогда над Москвой стояла густая, как запах духов, певучая экстравагантность стихов Северянина. Трагическое его лицо плыло по Кузнецкому Мосту рядомс желтой и тревожной кофтой Маяковского. <…> Шаманил Бальмонт с наигранной и пышной восторженностью. Внезапно стихи его теряли костяк, плыли словесным туманом. За ними открывалась выхолощенность души. Маленький дряблыйчеловекстановилсянадамскиекаблукии,незамечаясобственного уродства, играл роль соблазнителя.

Процветали теософы. Люди играли грошовыми идеями, как величайшими открытиями, от общения с ними тошнило, как от патоки.Женоподобныенарумяненныемужчинынестыдилисьходить по улицам, — был их век.

Было тоскливо и тревожно. Я ждал каждый день событий, чего-то нового. Оно должно было случиться, должно было проветрить застоявшуюся Москву и Россию» [4: с. 78].

3.Москва—квинтэссенциярусскогонациональногоуклада жизни

Максимов как романтик отталкивается от быта, он устремлен к экзотическому и идеальному. Возможно, именно поэтому его

109

не устраивает Москва. Коллега Максимова по работе в газете, художественный критик Семенов говорит ему: «Вам нужна всякая чертовщина — драки, тропическая жара, кругосветные рейсы. А мы попроще. Сядем с ногами на диван, самовар шумит, читаем Лескова — и хорошо. А то пойдем в Художественный, пожалеем трех сестер. Или пошляемся по трактирам, попьем чайку с тверскими извозчиками. Хорошо еще под Москвой в Архангельском, Останкине, — там прелесть вековая» [4: с. 79–80]. Семенов воспринимает Москву как воплощение национального уклада: «Есть в этом городе великая правда. Здесь, в Москве, чувствуется вся хлебная Россия, крепкий запах берез, бескрайность и сиротство нас, русских. К Москве, как и ко всей стране, я чувствую свою сыновность, как к старенькой няньке» [4: с. 80].

4. Москва в историко-культурологическом контексте

В рассуждениях Семенова Москва включается в историкокультурологический контекст и сопоставляется с европейскими городами, имеющими свою историю и «мифологию». «Ничем нельзя убить Москву. <…> Каждое новое потрясение наложит на облик Москвы еще одну черту, но не убьет ее. Так и будут жить рядом Кремль и подземные железные дороги, Борис Годунов и Станиславский, вокзалы и старые липы Замоскворечья, футуристы и общества любителей соловьиного пения. Москва — подобно Риму и Парижу — вечный город. Она переживет поколения, эпохи и идеи, как Париж пережил величайшие ломки, казни и подъемы» [4: с. 111–112].

Главная составляющая историко-культурной «мифологемы» Москвы — это мессианская идея о ее особой роли в истории человечества: «Сквозь пожары и революции, великие войны и колокольный звон, бунты и покаяния, сквозь море народных движений, приниженность и скуку — она пройдет, как монолит, и сохранит свой облик — во сто крат более прекрасный. На перевале веков, культур он станет особенно четок — этот облик Москвы, вечного города, которому будет молиться вся Россия, все человечество. Мы идем к небывалой эпохе возрождения» [4: с. 112].

110