Мешают ли джинсы спасению. Опыт современной апологетики

Да, Христос Спаситель в принципе неизо бразим — тем способом, которым Его пытается изобразить Гибсон. Поэтому такое кино о Хрис те вряд ли возможно. Оно в любом случае — где то около Христа. (Но и не против Христа.)

Чувствуете разницу: Запад утверждает: поверьте, это правда было; Восток провозгла шает: попробуйте, это есть сейчас. Ибо Иисус Христос вчера и сегодня и вовеки Тот же (Евр. 13, 8). Мы можем не только знать то, что Тайная вечеря произошла, но и участвовать в ней. Уча ствовать наравне с апостолами...

Я уже слышу слова оппонентов: «Но ведь речь то не о богослужении! А о кино!» Понимаю, господа. Я ведь и сам это чуть выше сказал. Проблема или, если угодно, ситуация в том, что сильнее переживается христианской культу рой, на чем она делает акцент: на символичес ком и, значит, реальном богослужении или на метафорическом искусстве. Богослужение и кино не альтернативны, но они связаны. Они не могут не быть связанными друг с другом: и в культуре, и в конкретном человеке.

Эмоциональная, страстная мистика запад ных святых порождает не менее эмоциональное

искусство, которое в своем развитии так далеко уходит от Христа, что теперь просто жаждет к Нему вернуться. (Иначе зачем Гибсону снимать фильм?)

Бесстрастная и безмолвная, величественная красота православной молитвы проводит такую жесткую границу между сакральным и профан ным, что любая «прямая метафора» (простите за оксюморон) на евангельскую тему считается фальшью.

Что же лучше? Что же правильнее? Мне пра вославный подход ближе. Но не могу я одно значно отвергать и абсолютно все в западноев ропейском опыте. Тем более что формироваться он начал задолго до раскола 1054 года. И этим западным путем шли не только «послерасколь ные» Франциск Ассизский и Фома Аквинский, но и святые неразделенной еще Церкви — Ам вросий Медиоланский, Августин Гиппонский, Иероним Стридонский, Григорий Двоеслов и другие. В основе этого пути — вера в факт во площения Иисуса Христа. В то, что Бог стал Че ловеком, ходил по земле, ел с блудницами и грешниками. Его видели, с Ним общались, Его могли изображать.

Другое дело, что изображать Христа можно по разному. Можно, достигая реалистического «эффекта присутствия», а можно — восхищая в Царствие Небесное. Kак были восхищены гонцы, посланные в Kонстантинополь князем Владимиром. «Не знаем, на небе или на земле были мы во время Богослужения».

Такой «эффект» достижим только Литургией, только в молитве. Фильм — это не молитва. По этому и требовать от него эффекта молитвы странно. Если не делать фильм и богослужение альтернативными, если исходить из того, что современный человек не способен беспрестанно молиться, то многое в оценке фильма Мэла Гиб сона меняется.

Хорошо, если фильм заставит человека за думаться о своей жизни. Плохо, если человек заменит Евангелие фильмом. Если, растроган ный игрой актеров, так и не сможет изменить свое сердце. Без этого — коренного изменения человека — нет христианства.

***

Выше я уже писал, что каждый зритель во лен пережить и прочувствовать этот фильм

по своему. Хотя пережить и прочувствовать ты способен ровно настолько, насколько готов — духовно, эмоционально, эстетически, интел лектуально — к восприятию произведения ис кусства. Доктор наук заметит в фильме то, чего никогда не увидит недоучившийся студент; че ловек, давно и глубоко размышляющий над Евангелием, «прочтет» фильм не так, как тот, кто почти ничего не знает о Христе. И это тоже надо учитывать. Запрограммировать результат невозможно. Это данность, от которой никуда не деться. В этом природа искусства и его основ ной, на мой взгляд, искус. Поэтому главное — это невозможность абсолютизации какой либо точки зрения. Ни моей собственной, ни моих уважаемых сторонников и оппонентов. Но само понимание этой относительности и этого искуса уже есть защита от него.

И последнее. Языком искусства является метафора, аллегория. Поэтому, как мне кажется, в стремлении «разаллегоризировать» фильм, в стремлении лишить его метафоричности и сде лать максимально документально реалистич ным Гибсон многое теряет. Теряет именно как художник. И в финальной сцене «Соляриса»

Тарковского, когда сын, становясь на колени, припадает к ногам отца, повторяя картину Рем брандта «Возвращение блудного сына», не меньше евангельского чувства, чем во всем фильме Гибсона. А в «Kалине красной» Шук шина, на мой взгляд, намного больше.

...Наверное, было бы интересно попытаться снять фильм по Евангелию, не показывая там ни Христа, ни Богородицу, ни даже апостолов. А снять, так сказать, отраженную реакцию лю дей. Но это задача уже для другого режиссера.

НЕ МИР, НО МЕЧ?86

Несколько слов о Церкви, армии и антиномиях православной культуры

Верно подмечено: в современном русском язы ке только о священнослужителях и военных го ворят, что они служат, остальные — ходят на работу87. В военном деле, как и в исполнении священнического долга, центральное место зани мает идея служения, являющаяся священной обязанностью как духовенства, так и военных.

Kонечно, подобные лингвистические парал лели — вещь довольно условная. И все же —

насколько случайно подобное лексическое сов падение? Kак соотнести христианское учение о любви с неизбежностью убийства на войне; ка кая модель взаимодействия Церкви и армии выработана русской культурой и, наконец, ка ковы перспективы взаимоотношений армии и Церкви в российском обществе? Нижеследую щая статья — попытка ответа на эти и некото рые другие вопросы.

Был ли Христос пацифистом?

В современном российском обществе на обы вательском уровне еще сохранилась точка зре ния, согласно которой христианство, будучи религией любви, последовательно выступает за отказ от насилия в любой форме, а значит, не принимает войну и военные действия. По край ней мере, не должно принимать. Следователь но, христианин не может участвовать в войне, а благословение священниками солдат, отправ ляющихся в места боевых событий, есть не что иное, как подчинение Церкви государству, но отнюдь не выражение христианского отношения к нравственной трагедии войны. Так ли это? Действительно ли христианскому сознанию

присущ или должен быть присущ подобный па цифизм?

Если обратиться к истории православной мысли (да и христианской мысли вообще), то однозначного, догматически оформленного от вета на эти вопросы мы не получим. Более того, поскольку данная проблема находится «вне компетенции» догматического богословия (под догматами в Православии понимаются богоот кровенные истины, «преподаваемые людям Церковью как непререкаемые и неизменные

правила спасительной веры (курсив мой. — В.Л.)»88), то говорить о единственно верном раз решении данной проблемы вообще не прихо дится. По замечанию одного православного бо гослова, «вопрос о войне, об отношении к ней служителей Церкви принадлежит к числу наи более трудных и спорных вопросов нашего богословия»89. Можно говорить, что оконча тельно этот вопрос неразрешим в силу непре одолимой антиномии, находящейся в центре проблемы «христианство и война»; проблемы, которая, в свою очередь, есть лишь частный случай более общего вопроса: христианство и культура90.

И все же, если пытаться вычленить некое христианское отношение к обозначенной про блеме, если говорить пусть не о догматически закрепленной, но о традиционной (т.е. вырабо танной практикой христианской культуры) оценке войны в христианстве, то оценка эта бу дет весьма далека от этики непротивления злу насилием. Последняя характеризует прежде всего религиозно нравственные искания Льва Толстого (как известно, отлученного от Церк ви)91 и его последователей, а также Махатмы Ганди. В христианском же мире подобная пози ция присуща лишь некоторым протестантским деноминациям (в частности, баптистам), чле нам которых запрещено брать в руки оружие, что заставляет их отказываться от службы в ар мии. В целом же идея непротивления злу наси лием не присуща ни собственно христианскому, ни конкретно православному миропониманию.

В православном мире данный вопрос тради ционно рассматривался в контексте более об щей проблемы существования зла и способов сопротивления злу. Поскольку с христианской точки зрения корень всех зол находится в пад шей (т.е. поврежденной грехопадением, сделав

шейся противоестественной) природе человека, то любые внешние проявления этой природы: злоба, агрессия между людьми и между народами, есть следствие внутреннего несовершенства, духовного повреждения человека. Со времен братоубийцы Kаина война — неотъемлемая часть существования падшего человека. Поэто му основная цель христианства — спасение и обновление личности — предполагает борьбу с причиной всех зол (испорченной природой че ловека), а не со следствием (внешней агрессией) и достигается путем внутренней духовной борь бы человека со своим «я», путем изменения этого «я». В Новом Завете апостол Павел так опреде ляет основное направление борьбы христиани на: Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф. 6, 12).

Это не значит, что Православие «витает в об лаках» и обходит реально существующие про блемы. Однако православное видение, в отли чие от либеральной теории, рисующей картины прекращения войн и достижения любой ценой мира во всем мире, исходит из того, что устранять

нужно не следствие греховности, а ее причину. По справедливому замечанию современного православного богослова профессора А.И. Оси пова, новозаветное понятие «мир» (в греческом оригинале «ирини»), осмысляемое в православ ном контексте, означает с мир ение, т.е. внут ренний, духовный покой, которого достигает человек, победивший свои страсти, свой эго изм. По словам Осипова, это понятие шире ис пользовавшегося в Ветхом Завете древнееврей ского слова «шалом» и означавшего мир как отсутствие войны. При этом первое не отрицает второго, просто первое понятие шире — «ири ни» включает в себя «шалом»92. В современном же дискурсе мы все чаще слышим слова о необ ходимости выживания человечества, но очень редко о том, какое человечество будет жить. Христианский взгляд, разумеется, не против выживания человечества, однако, если гово рить лишь о физическом выживании, то пер спектива мирного сосуществования остается не более чем красивой утопией, так как причина коренится внутри человека93.

И если для Льва Толстого или Махатмы Ган ди неучастие в войне является императивным