Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти

ние. В таком случае, вина является аспектом разрушительного материнского воздействия, и связана с тревогой, а, возможно, является ее проявлением. Lowe (401) обнаружил, что в те стах самоотчетах шкалы, требующие клини ческого толкования вины и тревоги, измеряют одну и ту же психологическую сущность. Воз можно, вины бы не существовало, если бы ин дивид мог бы быть уверенным в том, что ему удастся избежать материнского возмездия, но ему всегда приходится иметь дело с чем то, за мещающим мать, с суперэго. Также открыто признается или подразумевается, что вина яв ляется своеобразной защитой для смягчения наказания.

Из стремления к жизни, из ужаса и боли, ярости, мазохизма, одиночества, депрессии, вины и из материнского обольщения рожда ется привязанность к матери, которая носит имя — любовь. Она подразумевает многое, но не подразумевает одного — нежности. Воз можно, младенец демонстрирует архаичную любовь, или то, что Balint (402) называет «лю бовью ид», и, возможно, он впитывает мате ринскую притворную, или эгоистичную, или мазохистскую любовь, но на самых ранних этапах «любовь» становится невротическим образованием, служащим различным целям. От ребенка требуется демонстрировать лю бовь к матери, и неудача в этом ведет за со бой угрозу, так как ребенок должен помешать матери и другим осознать отсутствие у нее материнских чувств и наличие враждебных импульсов. Человек должен любить свою мать, или страдать, или, по крайней мере, ис пытывать чувство вины. Любовь также стано вится способом смягчения чувства беспо мощности и одиночества и поиском гарантии

311

защиты. С увеличением фрустрации, любовь становится прикрытием для импульсов мсти тельности и защитой от них. Что поражает при анализе чувства, которое многие считают «любовью», это то, что оно оказывается само обманом и оборачивается ненавистью. И на оборот, особенно для женщин, любовь озна чает страдание, но в этой мазохистской люб ви скрываются и садистические мотивы.

Защитные механизмы против комплекса трагической смерти

Безжизненность — естественное состояние вселенной. Жизнь — это случайное, необъяс нимое явление, аномалия неорганического бытия, « краткая вспышка в межзвездном пространстве» (403). Смерть имманентна жизни, если не в форме инстинкта, то, как неизбежное прекращение процесса суще ствования. Сопротивление смерти — харак терная черта жизни. Образ жизни живых су ществ, говорит Bichat (62),таков, что все то, что их окружает, служит их уничтожению, и они скоро бы непременно исчезли, если бы не обладали принципом реагирования. Толь ко простейшие формы жизни противостоят смерти, используя свои внутренние ресурсы. Чем более высокоорганизованным является животное, тем больше оно становится зависи мым. У человека как у вида «не существует та кого создания, как младенец», отмечает Winnicott (404), так как без материнской за боты этого младенца просто бы не было. Ма теринское вскармливание (не любовь!) таким образом, является средством сохранения, как особи, так и вида в целом. Это основной

312

принцип морали: «Добро состоит в том, что бы поддерживать жизнь, способствовать ей и приумножать ее», говорит Schweitzer (406), а «уничтожать жизнь, препятствовать или вре дить ей есть зло». Материнское вскармлива ние содействует жизни в ее борьбе против смерти.

Основной дилеммой человеческого суще ствования является то, что материнское влияние также содействует смерти. Базовая тревога, име ющая биологические корни, но актуализиро ванная разрушительными материнскими им пульсами, является неотъемлемой частью суще ствования. В базовой тревоге берут свое начало покорность смерти ( подавление, задержка, ма зохизм, неуспех в достижении индивидуально сти, тенденция к самоубийству) и неповинове ние смерти (гнев, агрессия, ненависть, садизм, мстительность). Депрессия и одиночество несут

всебе значение смерти. А «любовь» является стремлением к защите от смерти и прикрытием для враждебности. Это аффекты комплекса тра гической смерти. Именно в нем берут начало как личные, так и социальные патологические последствия. В этом «процессе улучшения», ко торому мы подвергались, будучи младенцами и детьми, говорит Montagu (396), «мы были созда ны нашим западным миром, и стали разобщен ными, беспорядочными, враждебными, эгоцен тричными существами. Мы идем вразрез с на шим эволюционным предназначением, которое заключается в интеграции и сотрудничестве, а не

вдезинтеграции и разобщенности». Угроза же стокого уничтожения, нависшая сейчас над нами, в конечном итоге восходит к разрушитель ному материнскому влиянию.

Тенденция к разрушительности и само разрушению является универсальной потому,

313

что материнские импульсы, направленные на убийство своего потомства (а, возможно, так же и на нанесение ему увечий), тоже универ сальны. Следует еще раз подчеркнуть, что в самом начале комплекс трагической смерти означает ответную реакцию очень молодого организма на акцентированную угрозу в моз гу матери. Очень часто мы имеем со стороны матери нечто большее, чем просто неосоз нанные импульсы. В своей зачаточной форме комплекс смерти является реалистичной ре акцией страха на реальную угрозу, или то, что организм «воспринимает» как реальную угро зу. Из за своего очень раннего происхождения и подавления составляющих его компонентов на более поздних этапах, комплекс сохраняет свою патогенную силу на протяжении всей жизни. Через много лет после периода младен чества мы страшимся (подсознательно) того, что в любой момент мы можем быть подвер гнуты уничтожающему или калечащему напа дению, перед которым будем совершенно беспомощны. Однако даже если мать и была по настоящему злобной и в настоящее время продолжает оказывать губительное влияние, человек уже не младенец и ему не нужно бо яться жестокой смерти от ее руки. Именно нереалистическая природа постмладенческой ситуации угрозы навсегда сохраняет губи тельный эффект младенческого комплекса. Защиты, которые мы создаем, это защиты от чего то, что пробуждает базовую тревогу, ко торые, в дальнейшем, распространяются на все, что может служить угрозой. Не важно, насколько изменилось отношение матери и ее поведение в направлении большей добро желательности, первоначальную ответную реакцию ребенка нельзя изменить полнос

314

тью, хотя ее не в коей мере нельзя считать не восприимчивой к такой перемене. Этим мож но объяснить и эффективность психотерапев тического воздействия.

Я полагаю, что для того чтобы понять раз витие личности и ее психопатологию, нужно начать с комплекса трагической смерти или, что равнозначно, с взаимоотношений инди вида со своей матерью, восходящих к его внутриутробному существованию. Важные образования, возникшие после периода мла денчества, представляют собой борьбу за бе зопасность, что, в основном, означает борь бу за поддержание жизни и целостность тела и личности. Можно начать с младенческой тревоги и проследить путь развития к «конеч ному состоянию» душевного расстройства, или, наоборот, можно начать с клиническо го синдрома или индивидуального случая и проследить патогенез до ранних отношений с матерью. Подобная документация находится за пределами содержания данной книги1. Здесь будет уместным ограничиться кратким обсуждением некоторых из базовых защит или основных направлений патологии, в со ответствии с гипотезой о том, что психопато логия берет свое начало в комплексе смерти.

Мы стремимся защититься не от тревоги, которая, как оказалось, служит предупрежда ющим сигналом опасности, а от самой опас ности, или от знания об этой опасности. До известной степени, все защитные механизмы

1 В книге «Страх быть женщиной» (1) я пытаюсь дать описание, как в перспективе, так и ретроспективе, влиянию материнской разрушительности (или ком плекса смерти) на развитие личности, приспособле ния и психогенные расстройства у женщин в гинеко логической и акушерской сфере.

315

предполагают невыносимость осознания правды, правды о комплексе смерти, который первоначально, а позднее — в подсознании, означает возможность намеренного, безжало стного насилия со стороны матери. По мере развития комплекса, его компоненты подвер гаются замещению, и защиты распространя ются как на внешнюю угрозу, так и на внут ренние импульсы, которые могут ее пробу дить. Даже само это распространение есть ничто иное, как защита, так как оно «призва но» помешать распознаванию ситуации пер вичной угрозы. Переработанные объекты и ситуации запускают тревогу, но преимуще ство состоит в том, что из всего этого исклю чается мать, и приходиться иметь дело с чем то менее ужасным, чем затруднительная ситу ация в младенчестве.

Избегание. Избегание служит для того, что бы быть защитой от людей, ситуаций и такого рода обязательств, которые могут вызвать тре вогу, а также от высвобождения импульсов, которые содержат опасность неодобрения или возмездия. Внутренние ограничения различ ны; особенно часто подавляются враждебные и сексуальные импульсы, и, у многих, потреб ность в зависимости или мазохистскоя пассив ность, и наоборот, тенденция к самоутвержде нию или к нежности. Масштаб избегания за висит от интенсивности угрозы смерти, а также от толерантности к угрозе. Когда угроза значительна, а толерантность низка, избегание приводит к тому, что жизнь низводится до уровня, который лишь не намного выше гра ни, за которой Эго престает функционировать. Это, как я полагаю, и есть механизм развития шизофрении. Но и многие непсихотические личности влачат удивительно ограниченное

316

существование, являясь, по всей видимости, неспособными к проявлению интересов, эмо ций или человеческой привязанности. Еще большее количество людей страдает от не столь сильных ограничений.

На самом деле, только личность, сформи ровавшаяся благодаря совершенному воспи тывающему влиянию матери, смогла бы пол ностью реализовать свой потенциал. Как ука зывает May (286), общим знаменателем всех негативных способов обращения с тревогой является сужение области осведомленности и деятельности, что равнозначно ограничению личной свободы. Кьеркегор писал, что отказ от возможностей как самореализации, так и общения с другими людьми, является обяза тельным эффектом попытки избежать трево ги. Негативные способы (как противополож ные тем, когда тревоге противостоят) обяза тельно предполагают принесение в жертву возможностей, как саморазвития, так и взаи модействия с обществом. Я убежден, что не может быть плодотворного обсуждения сво боды и самоактуализации без обращения к комплексу трагической смерти. Мы боимся умереть, и поэтому боимся жить, или, как формулирует Тиллих (Tillich) (25) , мы избе гаем небытия путем избегания бытия. Избе гание тревоги, таким образом, означает в не котором роде смерть при жизни; и мы можем искать небытие для того, чтобы избежать тра гической смерти. Понимание этого позволя ет осознать насколько неразделимы материн ское влияние, тревога и смерть.

Отрицание. Отрицание похоже на избега ние, но оно, возможно, является более при митивным, так как оно делает «несуществую щими» угрозы, которые избегание старается

317

не замечать. При отрицании в обязательном порядке формируются заблуждения, которые могут принимать как негативную, так и пози тивную формы: подавление того, что извест но человеку, и нереалистические убеждения. Миф о матери, например, является позитив ной и неотделимой частью отрицания мате ринской разрушительности. Его защитная ценность заключается в следующем: если все матери хорошие, то и моя не может быть пло хой, и, значит, я в безопасности.

В своем негативном аспекте, отрицание означает не только отказ признать какую то идею, но и сокращение способов ее постиже ния заново, а также сопротивление любой по пытке преодолеть это ограничение, напри мер, при помощи психотерапии. Масштаб пожертвования функциями зависит от степе ни нетолерантности к угрозе. Человек сталки вается не только с диссоциацией первона чальных и расширенных идей комплекса смерти, но и с подавлением и искажением восприятия, и, следовательно, реальности, появлением психического дефекта или насто ящей ретардацией познавательных процес сов, неспособностью реагировать эмпатичес ки. Sullivan говорит о тревоге как о «великой разъединяющей силе»; но не тревога разъеди няет, а последствия воздействия на личность защитных механизмов, направленных против ощущения тревоги.

Отрицание проникает в наши мысли, чув ства и поведение в гораздо большей степени, чем мы знаем или хотим признать. Лучшим примером служит отрицание смерти: по ви димому, каждый таит в себе идею о собствен ном бессмертии или, по крайней мере, сохра нении своего «Я» после смерти. Ощущение

318

бессмертия может возникнуть из источника более глубокого, чем потребность в защите, и

ябыл бы более склонен признать существую щее в онтогенезе чувство непрерывности жизни, чем существование тревоги по пово ду небытия, но вера в бессмертие поддержи вается защитным механизмом. Это означает: «даже если моя мать и хочет меня истребить,

яне могу быть уничтожен, или после физи ческой смерти я буду продолжать свое суще ствование в форме, которая сохранит мою идентичность, и, возможно, даже получу ком пенсацию за всю ту несправедливость, кото рую я претерпел». Эта защита в коллективной форме становится «массовым неврозом», как Freud называл религию. Она же служит моти вационной силой определенных философс ких систем, если не матерью всего философ ствования.

Эти иллюзорные убеждения так необхо димы для психической интеграции, что Mas serman (407) делает предположение, что опре деленные базовые убеждения (пра защиты) в ходе психотерапевтического воздействия сле дует скорее поддерживать, чем избавляться от них. Одной из пра защит является иллюзия неуязвимости и бессмертия: она категоричес ки отрицает опасность и смерть, провозгла шая триумф человека над ними обеими. Для меня это означает отрицание возможности быть травмированным или уничтоженным своей матерью. Другие пра защиты являются производными: заблуждение о всемогущем слуге или об обладании всемогуществом, что призвано поддерживать иллюзию собствен ной неуязвимости, а также вера в человечес кую доброту, в то, что в трудную минуту мож но получить помощь от другого человека.

319

Этот список всеобщих «заблуждений» можно продолжить, но их все можно рассматривать как следствие отрицания трагической смерти.

Навязчивые параноидальные идеи можно также рассматривать как форму отрицания. В качестве преследующего объекта они иденти фицируют кого угодно, кроме матери, и по зволяют проецировать собственные враждеб ные импульсы на источник угрозы, который с ней не связан.

Отрицание обычно является первым меха низмом самозащиты, который мобилизуется во время кризиса. Опасность еще не существует или ее значение сильно искажено. Появление этой реакции поразительным образом связано с тяжелой болезнью либо с кончиной или с уг розой смерти человека, от которого индивид зависит и к которому относится враждебно.

Фобия и противофобия. Предполагается, что тревога стремится превратиться в страх с целью встретить конкретную опасность ли цом к лицу и не страдать от беспомощности, которую человек испытывает, будучи охва ченным беспредметным ужасом. Это было бы правдой, если бы тревога была экзистенци альной. На самом деле, я полагаю, образова ние фобии служит для того, чтобы заменить реальную, но отрицаемую, угрозу посторон ним объектом. По словам Arieti (408), одной из характеристик фобий является утрата ис точником угрозы человеческих черт. Парано идальный страх — это страх перед объектом, имеющим человеческий облик, но не относя щемся к матери; при фобии индивид испыты вает страх перед объектом, который не имеет ничего человеческого. Отрицание матери как источника угрозы равноценно отрицанию комплекса трагической смерти в целом. Фо

320