Избранное (из философского наследия)

240 О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

даром уже и сам Кант на с. 92 (65) «Критики чистого разума» провозгласил: «Ihr gebt euch also einen Gegenstand in der Anschauung»35*, — и на с. 185 (195) и 241 (271) подробно раз вил затем этот единственно возможный смысл «данности»

всмысле «порожденности» самим же познанием и из его же собственных средств. Коген только дальше и систематически развивает это основное воззрение Канта, подробно показывая

всвоей «Логике» и здесь, в «Эстетике чистого чувства»9, что это понятие «данности», именно только как порожденности в по

знании, необходимо требуется со времен Платона самым поня тием чистоты познания (платоновское «katar§$ `orO n»36*) и им

только приводится к своей методологической истинности. По этому предмет всегда и везде, во всех областях философского познания всегда должен, всегда только и может быть чистым предметом. И так это и есть действительно в логике, где чис тое познание в собственном смысле этого слова действитель но никогда и не терпит нужды в чистом предмете, но всегда в нужной мере и располагает им. В аналогичном же смысле имеет это силу, по видимому, также и в отношении этики, где имеющее тенденцию перейти и выразиться в поступках позна ние нравственного, или чистая воля, также имеет дело с неко торым чистым предметом, на который она направляется. И именно проблема, составляющая содержание идеи человека, содержит в себе и обеспечивает для воли этот ее чистый предмет. С другой стороны, именно эта чистота предмета по знания о нравственном, или чистой воле, требует и обусловли вает методологическую независимость этого ее чистого пред мета от такового же предмета чистого теоретического позна ния, выражением постановки и решения совсем другой проблемы служащего, именно — проблемы познания природы.

Но если это справедливо, то в порядке систематического ис следования необходимо должен возникнуть вопрос: может ли быть и для стоящей здесь на очереди искомой и требуемой эс тетики, как неотъемлемой части единой философской систе мы принципов достоверного познания в его целом, также обо соблен и обеспечен соответствующий чистый предмет ей толь ко свойственного, своеобразного рода познания? Есть ли такой особый, чистый предмет, который мог бы, следователь но, быть порожден из особого, своеобразного, эстетической

9 Cohen H. Ästhetik des reinen Gefühls. Bd. I. S. 78.

проблеме соответствующего полагания чего либо — [из пола гания] какой то новой закономерности в качестве порождаю щего основания или принципа?

На первый взгляд могло бы показаться — и в этом, по убеж дению Когена, как сейчас увидим, состоит второе существенное затруднение, сомнительность и, если угодно, ошибка в постанов ке Кантом основной проблемы эстетики, — на первый взгляд можно было бы подумать, что таким искомым чистым предме том эстетического познания и творчества могло бы быть, могло бы служить произведение искусства. Однако, как показывает Коген, такой ответ и на этот кардинальный вопрос философской эстетики о своеобразном, ей только принадлежащем предмете на самом деле вовсе не был бы путем к разрешению проблемы, а только выражением повторения все того же вопроса о подлин ной природе эстетического предмета, лишь более ясно и остро сформулированного. Ведь не только остался бы при этом во всей своей силе вопрос, является ли именно произведение искусства своеобразным предметным порождением, соответствующим смыслу эстетической проблемы, а не какой либо, например, ес тественный продукт природных, в конце концов, биологических стремлений человека или какое либо свободное проявление нравственного чутья и деятельности, — не только этот вопрос, но и еще более глубокая, уже собственно эстетическая пробле ма о подлинной природе произведения искусства как своеобраз ного, совсем нового предмета познания и творчества, даже если бы мы захотели сделать его, то есть произведение искусства, от правным пунктом своего рассмотрения эстетической пробле мы, — даже этот коренной вопрос о своеобразной природе про изведения искусства как такового остался бы, как и прежде, не разрешенным, и мы, в сущности, не подвинулись бы в нашем исследовании ни на шаг вперед!

И эти затруднения и сомнения, направленные против кан товской постановки проблемы и ему сродных других [вопро сов], еще до крайности возрастут и примут чрезвычайную ос троту, если мы сообразим, что ведь речь, собственно, идет здесь не столько об искусстве как творческой деятельности, сколь ко именно о ставших объективными произведениях искусст ва. Но тогда каждое такое произведение в своей истинной дей ствительности должно быть в то же время и предметом при роды и как таковое подлежать всем условиям понимания и обсуждения его как предмета теоретического познания в ло

242 О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

гике. Ведь мрамор, полотно, оптические условия перспекти вы, света и тени, непрерывность цветовых оттенков — во всем этом каждый пластический образ и изваяние, каждое произ ведение живописи нуждается как в свойствах и определени ях природы, и все это есть природа, без которой они не могут обойтись и с ней как будто совпадают.

Но что же есть тогда то, чем именно каждое произведение искусства отличается от объекта природы, в котором он все гда воплощается и осуществляется? Прямого ответа на этот вопрос мы не находим в эстетике Канта.

Ответить же на этот вопрос в том смысле, как к этому отча сти был, по видимому, склонен и Кант, что во всяком произве дении искусства и даже просто восприятии прекрасного есть то, что мы обыкновенно называем духом данного художествен ного произведения или восприятия, точнее, его одухотворен ностью, а также его душой или одушевленностью, какового ду ха или души нет ни в мраморе, ни в полотне, взятых самих по себе, вообще ни в каком сыром, еще не обработанном матери але, — дать такой ответ на вопрос о своеобразной природе про изведения искусства было бы явно недостаточно.

Не говоря уже о том, что то, что здесь обозначается как дух, в сущности, имеется налицо и во всяком познании любого мате риала, будь то мрамор или что то другое, рассматриваемое про сто как объект, именно как познаваемый объект природы, и по тому не может служить надежным отличительным признаком своеобразной природы произведений искусства, но даже и то, что мы называем душой, то есть своеобразным соединением мыслей

исвязанных с ними чувств и желаний, направленных не столь ко на природу, сколько на жизнь и деятельность человека, сле довательно, на его нравственность, — даже и эта душа, или одушевленность, именно в силу своего по преимуществу нравст венного смысла, также не может служить признаком, характери зующим природу произведения искусства во всем его своеобра зии. И можно сказать даже, что указанными признаками духа

идуши проблема раскрытия своеобразной природы искусства как будто не только не приближается к своему решению, но, на оборот, еще более осложняется и затрудняется.

Мы стоим, таким образом, здесь перед тем затруднением, которое и Канта заставило пойти на признание не только тес нейшей связи, но даже и некоторого рода зависимости пре красного от нравственного, эстетики не только от логики (по

знания природы), но и от этики (то есть познания идеи чело века как принципа нравственной деятельности). Выходит так, что эстетический предмет каким то роковым для его самосто ятельности образом неудержимо растворяется не только в по знании предмета природы, но и особенно в познании предме та нравственного познания, то есть человеческой деятельнос ти. В самом деле, «нет ведь, — говорит Коген, — ни одного содрогания мускула без того, чтобы не получила при этом об наружение некоторая нравственная иннервация. Так обстоит дело и в живописи, и в поэзии, и в музыке»10.

Но если эти признаки одухотворенности и одушевленности недостаточны, как мы только что видели, для характеристики своеобразной природы эстетического предмета, то возникает вопрос: есть ли и может ли вообще быть таковой особый пред мет? Если же бы мы, хоть на мгновение, допустили, что его, именно как своеобразного предмета для совсем особого на правления сознания и столь же особого рода познания, может

ине быть, тогда согласно руководящему здесь принципу чис тоты сознания и познания, гласящему, что «без предмета нет

иникакой чистоты» сознания и познания, тотчас отпала бы

иметодологическая возможность для трансцендентального обоснования такого эстетического предмета в особом полага нии, в мысленном принятии для него особой закономерности сознания, и возможность эстетики как третьего систематичес кого звена в системе философии была бы тогда исключена.

Как велика возникающая здесь трудность, видно, как указы вает Коген, из того, что «дело обстоит не только так, что про изведение искусства, с одной стороны, есть предмет природы, а с другой — предмет нравственности (auch sittlicher Gegen stand), и, таким образом, под вопрос ставится только эстети ческая своеобразность предмета в отношении к этим двум ро дам предметности»; но существо вопроса состоит в следующем: «не только фактически произведение искусства связано с эти ми двумя родами предметов, но и методически оно оказывает ся ими обусловленным. Произведение искусства должно во что бы то ни стало быть, во первых, предметом природы и в каче стве такового предметом познания природы. И оно должно быть, во вторых, и при этом наряду с первым условием и во внутренней связи с ним, — также предметом нравственности

10 Cohen H. Ästhetik des reinen Gefühls. Bd. I. S. 79.

244 О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

и в качестве чистого предмета нравственного познания оно как таковой предмет должно быть и порождаемо. Эти оба условия остаются непререкаемыми основными условиями и самого про изведения искусства, и художественного творчества»11, и вся кого вообще восприятия прекрасного.

Так обостряется проблема возможности своеобразной при роды эстетического предмета: как возможно, в самом деле, чтобы на основе предмета природы, который в то же время есть и предмет нравственности, возник еще особый и притом своеобразной природой обладающий эстетический принцип?

Чтобы приблизиться к решению этой основной проблемы философской эстетики, для этого, как указывает Коген, необ ходимо дать себе прежде всего ясный отчет в том, может ли су щественная своеобразность эстетического предмета быть обос нована, так сказать, совсем вне природы и нравственности, что бы последние играли в отношении к нему только роль подготовительных ступеней и инстанций, или дело, напротив, обстоит так, что эти предварительные условия (Vorbedingun gen) суть в то же время и постоянные условия (bleibende Bedingungen), как бы составные части самого произведения ис кусства? Казалось бы ведь, что природа и нравственность толь ко в методическом смысле и, следовательно, лишь как предус ловия могли бы иметь значение и служить только как бы ба зой для их эстетического завершения, а между тем они, с другой стороны, остаются для каждой ступени в развитии ис кусства чем то неизмеримо великим и неисчерпаемым, вплоть до того последнего штриха, которым завершается каждое про изведение искусства. «Как же могут они в таком случае быть только предусловиями? Как разрешить эту великую загадку? Все трудности, — говорит Коген, — содержащиеся в постанов ке основной эстетической проблемы, таятся в этом вопросе»12.

Наконец, еще большую трудность постановка проблемы обоснования эстетического предмета получает, как поясняет Коген, в том случае, если ставить и рассматривать эту пробле му не только в отношении произведения искусства и как бы в нем только, но также и в природе, все равно будет ли она при этом понимаема как прекрасная или возвышенная. Ибо ни ма тематическая правильность линий, царящая в природе (если бы

11Cohen H. Ästhetik des reinen Gefühls. Bd. I. S. 80.

12Ibid.

даже чувство изумления перед ней мы стали истолковывать как эстетическое удовлетворение), не дала бы нам в руки никакой путеводной нити для обоснования на почве познания природы своеобразного содержания и смысла проблемы эстетического предмета, ни идиллическая простота или ужасающая мощь ве ликих потрясений в природе не дали бы нам никаких указаний на то, почему эту простоту можно было бы оценивать как пре красное или эти гигантские потрясения как возвышенное?

И чем более делается при этом ясным, что не только произ ведение искусства, но и сама природа, насколько она стано вится предметом познания, уже таит в себе два упомянутых выше основных рода предметности, именно предметность в смысле познания природы и в смысле познания нравствен ного, и продолжает как бы удерживать и охватывать их в се бе и тогда, когда в отношении к ним и на их основе возника ет новая эстетическая проблема, — тем труднее становится эта последняя проблема для обоснования своеобразности своего смысла и содержания.

Если природа для того, чтобы быть прекрасной или возвы шенной, не может исключить из своей сферы ни нравственно го, ни теоретического познания ее самой, то какое же еще воз можно тогда своеобразное полагание и чего же именно — в ос нование, чтобы оно могло самостоятельно стать наряду с теми двумя основными рядами «полагания оснований» для позна ния теоретического и нравственного? Ведь ищется не только новое название, но подлинное, новое полагание основания для обоснования возможности совсем особого рода предмета.

Такова чрезвычайная трудность, коренящаяся в неизбеж ном расширении постановки основной эстетической пробле мы перенесением ее с произведения искусства на саму приро ду в ее целом — также, по видимому, или мало предвиденная, либо совсем не оцененная Кантом.

В особенности ясным становится это в отношении нравст венности. Если в произведении искусства элемент нравствен ного разоблачить было бы сравнительно легко, поскольку сам человек прямо или косвенно обнаруживает в нем свою дея тельность и, стало быть, нравственность, то в отношении к природе, безгранично перерастающей всегда сферу челове ческого, такое констатирование в ней стороны нравственного не представляются ни сразу убедительным, ни очевидным. И однако эта нравственная сторона все же раскрывается в той

246 О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

самой природе, которая ее скрывает, ее собой маскирует! Как это возможно и как разрешается это противоречие?

Ведь только при условии и путем устранения этого противо речия мог бы быть, по видимому, найден или хотя бы только намечен путь, идя по которому можно было иметь надежду или найти требуемый принцип или, напротив, быть вынужденным совсем отказаться от возможности обоснования своеобразного содержания и смысла проблемы эстетического предмета.

Но именно здесь, на этой вершине трудности в постановке эстетической проблемы, и начинает, как думает Коген, мало по малу пробиваться слабый пока еще свет ее новой, более ясной и здесь еще только, так сказать, издали предвидимой, более глу бокой постановки и возможного правильного ее решения.

В самом деле, сама по себе природа столь же мало могла бы быть носительницей нравственности, сколько мало планеты могли бы что либо знать об эллипсисах, по которым они со вершают свои пути. Но если так, то, может быть, вовсе не нрав ственность есть то, что мы мним себя в праве вложить в при роду, чего доброго, только навязать ей! Ведь когда мы говорим о математической закономерности, мы отнюдь не только на вязываем ее природе, как бы вкладывая ее извне, но, напро тив, эта математическая закономерность и есть как раз то, что мы полагали в основание самой возможности познания при роды и из каковой закономерности это познание впервые только и порождается, из ее применения к решению пробле мы познания природы всецело развиваясь. Но нравственность есть проблема познания человека, а вовсе не природы. Наше мнимое усмотрение в природе идиллической простоты, без мятежного мира, таинственных предуказаний, грозных по трясений и т. д. — все это следует признать поэтому лишь за простую иллюзию, содержание которой мы только навязали природе, а вовсе не извлекли из нее, не прочли в ней. Следо вательно, это отнюдь не обоснование этики, что, таким обра зом, только как мнимое обнаруживается здесь перед нами; од нако если это не относится к числу условий обоснования эти ки и в то же время как бы находится в природе и чуть ли не наблюдается в ней, то что же это такое? Если это не предмет теоретического познания и не нравственность и в то же вре мя находится в связи с природой, ей как бы подсказывается, требуется и на ее основе развивается — то что же такое это но вое, это третье?

Мы видим, таким образом, что сама природа вплотную при водит нас к некоторой новой, третьей, скажем прямо, эстети ческой проблеме, в порядке связи и соотношения проблем здесь естественно и систематически возникающей. Больше то го, можно с известным правом сказать, что проблема приро ды даже в гораздо большей мере, чем проблема произведения искусства приводит нас к постановке, обоснованию и, косвен но, даже [к] решению эстетической проблемы. Только на этом пути исследования становится постепенно все более ясным, что дело не так обстоит, чтобы «эстетическая проблема была, в сущности своей, только этической проблемой, но, наоборот, так, что в этической проблеме уже содержится и в скрытом виде заключается эстетическая проблема»13.

И теперь, только после того, как направление и общий смысл проблемы философской эстетики, по крайней мере, намечен, — теперь только встает перед нами, как выражается Коген, и «ве ликий ее основной вопрос»: как найти основание (Grundlegung), могущее быть положенным, для решения возникающей здесь новой, совсем своеобразной проблемы? И здесь опять все та же природа, но только взятая и понятая в смысле прекрасной при роды, наводит нас, по крайней мере, на верный след решения этого вопроса. В самом деле, ведь в самой этой так называемой прекрасной природе как таковой не может еще содержаться ус ловия для решения нашей проблемы, так как сама она и есть ведь лишь выражение этой проблемы. Простое рассмотрение этой «прекрасной природы» еще не может поэтому привести нас

коткрытию или принятию для нее некоторого ее обусловлива ющего принципиального основания. Тем менее можно было за имствовать для нее, то есть для этой «прекрасной природы», та кое обусловливающее основание из сферы нравственности, про которую мы ведь знаем уже, что мы только ошибочно вду мали ее в природу и ей, так сказать, только навязали.

Но откуда же, из какой же, наконец, сферы заимствовать нам принцип искомого обоснования, если его нельзя взять ни из об ласти принципов теоретического познания, ни из условий по знания о нравственном? Или, как формулирует эту проблему сам Коген в ее окончательном виде, «какой другой род аналога

к(теоретическому и нравственному) познанию может быть до пущен, может быть мыслим для возможности правильной по

13 Cohen H. Ästhetik des reinen Gefühls. Bd. I. S. 82.

248 О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

становки эстетической проблемы?»14. Трудность этой, так сфор мулированной проблемы с тем большей силой должна высту пить перед нами, если мы примем во внимание, что ведь самое понятие «полагания воснование» может, по видимому, потерять в отношении эстетической проблемы всякий смысл и значение, поскольку оказалось бы, что по сравнению с теоретическим по знанием природы или познанием о нравственном в отношении эстетической проблемы не может быть найдено соответствую щего аналога в качестве отправного пункта для ее постановки и решения. Ведь и природа, и нравственность должны, как мы видим, implicite37* содержаться уже в самом смысле и предмете новой, сравнительно с ними, эстетической проблемы. Но как же аналогия к ним, то есть к природе и нравственности, может быть мыслима в этом искомом новом нечто, и притом именно, как это новое, и как оно может, наконец, дать повод или стимул к допу щению, принятию или открытию обусловливающего его, это но вое, принципиального обоснования?

Все эти вопросы снова приводят нас к нашей основной про блеме и теперь ее в самом средоточии ее смысла выражают как проблему нового, совсем особого, собственно эстетического предмета.

Такова более радикальная и точная, сравнительно с Кантом, постановка основной проблемы эстетики у Когена.

Попытаемся наметить теперь, в самых общих хотя бы чер тах, основное направление и смысл ее решения Когеном, в его сродстве и в то же время существенном различии от такового же решения этой проблемы, данного Кантом.

Если в предшествующем мы пришли, как это только что бы ло показано, к проблеме эстетического предмета, то мы дума ем, с другой стороны, что мы не можем, так сказать, остано виться на этом предмете, взять и допустить его, как готовый, тогда как он, напротив, всегда есть в чистоте своего трансцен дентального смысла только предмет порождаемый, а не уже го товый. Но в таком случае то, чем предмет только и может быть обусловлен, есть всегда не что иное, как чистый способ его по рождения. Но что же представляет собой, что же есть такое, чем вообще может быть этот чистый способ порождения пред мета? Если мы отвлечемся здесь пока от тех специальных, на предмет теоретического познания (то есть на природу) пре

14 Cohen H. Ästhetik des reinen Gefühls. Bd. I. S. 80

имущественно направленных, понятий и основоположений как средств и путей чистого порождения предмета, которые

вих совокупности и внутреннем систематическом единстве уже Кант выразил и объединил в «верховном», как он выра жался, «основоположении всех синтетических суждений», — как равно оставим на время в стороне также и все понятия и ос новоположения познания о нравственном вместе с объедине нием всех их в верховном, для них последнем принципе, и ста нем рассматривать «верховное основоположение» или прин цип всех вообще возможных способов чистого порождения предмета, независимо от его уклона или направленности на по рождение специально того или иного рода предметов позна ния, как это и требуется как раз по намеченному в предшест вующем существу и смыслу эстетической проблемы, в иско мой своеобразности своего нового предмета одинаково возвышающейся, как мы видим, и над предметностью приро ды, и над предметностью нравственности, — если мы произве дем это методологически необходимое здесь отвлечение, то придем к тому всеобъемлющему термину, к тому последне му, наиобщейшему выражению или к той, как Коген выража ется, высшей «категории» — именно категории — самого сознания, которой уже и Кант воспользовался как верховным принципом, характеризующим собою всю вообще новую фи лософию, и который, то есть тот термин, он в параллель с объ ективным смыслом принципа или основоположения всех син тетических суждений обозначил как, по существу своему, прежде всего субъективный принцип единства сознания.

Этот то принцип самого сознания, прежде всего, в смысле единства сознания понятого, несмотря на всю опасность иска жения его строго методического значения как субъективного коррелята единства опыта, и вопреки стремлению философской романтики (Фихте, Шеллинг, Шлегель, Гегель) превратить его

вкакую то чудодейственную, мистически метафизическую си лу или основу всякого вообще бытия в сознании, — этот то прин цип сознания и его единства, в строгом, трансцендентально ме тодическом значении этого термина как чистого сознания, как универсального выражения принципа самой возможности чего бы то ни было в сознании — [этот принцип] и должен стать, по убеждению Когена, отправным пунктом и подлинным прин ципиальным основанием для единственно правильной поста новки и решения всех вопросов, объединенных и связанных

250 О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

между собой всей полнотой смысла и содержания единой в се бе эстетической проблемы, в частности и в особенности, — для решения вопроса о своеобразном существе эстетического пред мета, в котором эта проблема находит свое сосредоточие и наи более полное и адекватное выражение. Вся принципиальная

иглубокая новизна в постановке основной эстетической про блемы у Когена, сравнительно с Кантом, в том именно и заклю чается, что тогда как для Канта в постановке этой проблемы характерны в качестве ее выражения лишь термины закона и в лучшем случае своеобразной закономерности или, точнее, гар монии, понятой в смысле так называемой им «целесообразнос ти без цели» и связанного с ней особого аспекта незаинтере сованного или чистого чувства как представителя особого рода или направления сознания, не выдвинутого, однако, им со всей решительностью в качестве собственно эстетического созна ния, — у Когена, напротив, именно термин сознания со всей энергией выдвигается на первый план, и все существо эстетиче ской проблемы сосредоточивается и формулируется именно

ипрежде всего как вопрос о «возможности эстетического созна ния и предмета для эстетического сознания»15, который этому аспекту, этому направлению сознания или, лучше, самому со знанию, в его полноте и целостности понятому как эстетическое сознание, вполне бы соответствовал.

Какой глубокой новизной, сравнительно с Кантом, облада ет эта принципиальная позиция Когена в постановке основ ной проблемы эстетики, а также в какой мере сближает она его точку зрения с родственным ей новейшим направлением современной эстетики, находящимся в связи с «Идеями к чис той феноменологии познания»38* — в этом едва ли может воз никнуть какое либо сомнение и для людей посвященных ед ва ли может оставаться скрытым и неясным!

Правда, на первый взгляд могло бы, пожалуй, показаться, что такой новой постановкой эстетической проблемы все вы ше формулированные сомнения и затруднения, в сущности, отнюдь не устраняются и не преодолеваются, а, пожалуй, толь ко с еще большей силой повторяются на самом сознании и в от ношении к нему как таковому. Не так ли в самом деле обстоит существо нашей проблемы, в более глубоком смысле постав ленной, «что под вопрос и под сомнение должна быть постав

15 Cohen H. Ästhetik des reinen Gefühls. Bd. I. S. 84.

лена самая возможность эстетического сознания», насколько она находит себе выражение в произведении искусства или восприятии так называемой «прекрасной природы», одинако во долженствующих удовлетворять обоим основным требова ниям и теоретического познания, и познания о нравственном?

Ведь если сознание в своем методическом значении единст ва сознания означает только чистый способ порождения чисто го предмета, то на первый взгляд кажется непонятным, каким образом наряду с теоретическим познанием и познанием о нравственном мог бы иметь место еще особый, с ними равно правный способ чистого порождения еще какого то третьего, особого, нового предмета познания, тем более если мы примем во внимание, что произведение искусства, как и постижение прекрасного в природе вообще — для чего и требовался он, как раз этот новый способ чистого порождения в сознании, — сами обусловлены теми двумя первыми способами познания. Или, другими словами, с каким правом можно решиться на попыт ку обоснования возможности еще какого то третьего способа чистого порождения особого предмета, затребования или пола гания в мысли основания его и принципов для него?

Чтобы наметить путь к выходу из возникшего здесь суще ственного затруднения, для этого необходимо отчасти вопре ки, отчасти в дальнейшее развитие воззрения Канта, провес ти более глубокое, чем у него, различие между терминами со знание и единство сознания. Понимание единства сознания только или главным образом в смысле единства синтетичес ких основоположений познания было бы слишком односто ронним и потому не отвечающим всему богатству и разнооб разию возникающих перед сознанием проблем.

Единство сознания должно быть поэтому понято по ново му, в более широком и универсальном значении единства все го сознания в его целом как всеобъемлющий принцип транс цендентальной или, по терминологии Когена, чистой Систе матической Психологии, не те или иные определения того или иного сознания имеющей в виду, а всего и самого сознания как такового. Не психологию того или иного рода познания, того или иного рода бытия следует поэтому иметь здесь в виду, но психологию как науку о том, как бытие вообще стало быть. «Die Psychologie, — так говорит Коген, — ist die Lehre von dem wie das Sein geworden ist», — и в этом смысле возглавляет со бой всякое вообще философское познание, выражая и содер

252 О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

жа в себе его систематическое единство. Только с этой точки зрения, возвышающей нас в учении о природе чистого созна ния как такового почти что до основ феноменологии чистого сознания, могли бы мы надеяться продвинуться далее также

ив решении все еще, как неодолимая, предстоящей нам ос новной проблемы эстетического сознания и его предмета.

Правда, единство сознания остается и здесь для нас регулиру ющим принципом для всякого, следовательно, и для эстетичес кого способа познания. Недаром ведь уже у Канта наряду с ос новоположениями единства сознания были подчинены и в него включены также и идеи. Эти идеи не только принадлежали при этом у Канта к единству сознания, но и сами, каждая в соответ ствующей ей сфере проблем, выражали это единство и как бы по могали его осуществлению. И как это справедливо о всех идеях, так в особенности имело это у него значение также и для идеи цели в сфере нравственного сознания, то есть в сфере чистой во ли, основных полаганий в ней и ее чистых порождений.

Ивот, в соответствии с этим, перед нами возникает теперь, но уже независимо от Канта, такой вопрос: что же сознание

ив отношении к эстетической проблеме вступает в силу и рас крывает себя в этом своем объединяющем значении в качест ве условия возможности эстетического предмета — больше то го, в качестве принципа возможности самого эстетического со знания в его своеобразном единстве?

Но такая постановка проблемы не грозит ли нам опасностью, так сказать, возвращения вспять к субъективным процессам и от ношениям в сознании, что неизбежно лишило бы нас всех, досе ле достигнутых в ее формулировке, ценных приобретений. При ближайшем рассмотрении открывается, однако, что эта опасность мнимая, ибо единство сознания всегда имеет ведь, как мы знаем, отношение к предмету и потому не может и здесь, в об ласти эстетической проблемы, отклонить нас от нашей основной, на чистое порождение чистого предмета направленной трансцен дентальной директивы в понимании подлинной природы и выс шей функциональной роли сознания, как вообще в его целом, так

издесь специально в отношении эстетического сознания.

С другой стороны, в самой проблеме эстетического предмета мы всегда имеем дело с чем то таким, что не только имеет значе ние и ценность такого содержания, которое выражает обладание известными свойствами и право на своеобразную устойчивость, но что в то же время, особенно в произведении искусства, полу

чает значение как бы некоторой авторитетной преграды или осо бого нормирующего, извне превходящего определения, всегда присущего, в той или иной мере, предмету как образцу, как не которому прообразу. А этот то своеобразный род объективности всегда и служил как раз в эстетике камнем преткновения для воз можности признания в ней особой закономерности и тем самым служил сильнейшим возражением также и против нее самой как особой философской дисциплины. Является поэтому совершен но необходимым для преодоления этого нового затруднения, ес ли таковое вообще возможно, перенести рассмотрение сознания всовсем новую плоскость, тоесть попытаться выяснить, насколь ко, взятое в своем субъективном значении, оно и в этом своем ас пекте могло бы открыть нам путь для раскрытия и установления того особого рода единства, которое могло бы быть обеспечено самим же сознанием для искомой, совсем особого рода, собствен но эстетической закономерности.

Так, для взятия правильного курса в постановке и решении эстетической проблемы является необходимым, как видим, прибегнуть к некоторому планомерному и методическому ог раничению объективности, как единственно возможной на первый взгляд основы для установления искомого специаль ного значения и предметной ценности в сфере эстетического сознания. Такое ограничение, хотя уже и было провозглашено Кантом, не было им, однако, методически, в достаточной мере обосновано, оставшись, как бы сказать, лишь девизом его эсте тики, именно в известном положении его долженствовавшим

имогущим служить к ее обоснованию, гласившим, как извест но, что «никакой объективный принцип вкуса невозможен».

Известно, какое плодотворное влияние имел этот принцип для дальнейшего развития эстетики, послужив у Кёрнера39*

иособенно у Шиллера к освобождению от сомнений по поводу

«гармонического характера художественного творчества»40*, насколько оно оказывается подчиненным единству всего вооб ще культурного творчества, и с ним всегда должно быть прямо или косвенно связано. От всякой узкой шаблонности, внешней авторитарности, слепого преклонения перед раз установленны ми образцами древних канонов и правил в их произведениях, от всякого вообще, как выражается Коген, мифологического су еверия и эстетических мистерий философская эстетика раз и на всегда была освобождена влиянием этого кантовского принци па. На очереди стояло только теперь его обоснование.

254О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

Вэтом обосновании и заключается, как сказано, главная за слуга Когена в решении основной эстетической проблемы, по сравнению с ее положением у Канта.

Лишь в самых общих и кратких чертах имеем мы здесь воз можность наметить план этого решения.

Что касается выдвинутого уже Кантом и Когеном принятого только что упомянутого основоположения, что «никакой объек тивный принцип вкуса невозможен», то здесь прежде всего должно быть устранено то недоразумение, по которому в эсте тику вместе с этим принципом грозит, как может на первый взгляд показаться, проникнуть всякого рода произвол, случай ность, превознесение и т. п. Между тем при таком допущении тотчас оказалось бы ведь утраченным сознание того единства, которое должно незыблемо оставаться в нем, то есть в сознании, его руководящим методологическим принципом. И тотчас ис чезла бы тогда самая возможность постановки также и эстети ческой проблемы, ибо тогда неизбежно должна была бы отпасть также и эстетическая закономерность, как закономерность соб ственно эстетического сознания. Без единства невозможна ведь никакая закономерность вообще. Не от закономерности и объ ективности вообще должно предохранять нас признание этого кантовского принципа, а лишь от принятия на веру мнимой объ

ективности готового произведения искусства, как и от всякого некритического преклонения перед авторитетом, хотя бы и са мого великого, представителя того или иного искусства, как пе ред автором каких то мнимо нормативных предписаний.

Ведь всякая такая объективность на деле легко может быть разоблачена как лишь некоторая утонченная субъективность, поскольку в каждом объекте любого истинно художественно го произведения, в сущности, лишь из ряда вон выходящая субъективность гения есть то, что сообщает мнимо объектив ную значимость порождающему данное произведение искус ства эстетическому сознанию.

Поэтому, чтобы раскрыть подлинную природу и значимость чистого эстетического сознания иему соответствующего иим по рождаемого особого предмета, для этого нельзя при философ ском рассматривании этого сознания ограничиться ни узкообъ ективной, ни узкосубъективной точкой зрения, но нужно сделать попытку рассмотреть это сознание и присущее ему единство не только в отношении к порождаемому им особому предмету, но — и в этом то существенно новое, что отличает позицию Когена от

Канта, — в отношении этого сознания к нему самому. Но что же, собственно, может означать и что подразумевается под таким рассмотрением? Да не что иное, как взятие сознания в его собст венном, внутреннем обстоянии как такового, то есть в его процес сах, актах, способах деятельности и обнаружения, поскольку в них по отношению к эстетической проблеме осуществляется его единство. Это то обстояние (das Verhalten) сознания в его деятельностях и обозначает искомое здесь отношение эстетиче ского сознания к нему самому и в нем самом.

И не только, конечно, в отношении эстетической проблемы, но в не меньшей мере также и для теоретического познания,

идля воли должно быть принято во внимание соответствующее обстояние или отношение к самому себе каждого из соответст вующих родов или направлений сознания. Ни в отношении к теоретическому, ни особенно в отношении к нравственному познанию или воле, не могло бы найти себе осуществления то, что было понято или охарактеризовано выше, как чистота сознания и познания, если бы всякое отношение к порождаемому предмету не было обусловлено этим первоначальным обстоянием каждого данного рода сознания в его отношении, прежде всего, к самому себе. И если не может подлежать сомнению, что направленность на подлежащий порождению предмет не может быть игнорирована ни на какой стадии характеристики чистоты того или иного рода или направления сознания, то в не мень шей мере будет сохранять свою силу также и то, что для пони мания этой чистоты требуется всесторонне выявление и точная оценка значения деятельности сознания, также и в его собствен ном внутреннем обстоянии и отношении к самому себе как к та ковому, так как иначе и чистота порождения предмета не могла бы найти для себя никакого надежного начала.

Правда, это обстояние, чтобы его как различие, так и прямое отношение к порождению отнюдь не было ни утрачено, ни за темнено, само должно взять на себя роль и сохранить за собой характер методического основополагания для самой возможно сти порождения соответствующего ему предмета, однако в не меньшей мере здесь должно быть подчеркнуто и то основное методологическое соображение, что всякая вообще системати ческая закономерность того или иного из основных направле ний сознания не есть и не может быть не чем иным — даже

ив смысле первоначального обстояния будучи понятой, — как опять таки некоторого рода основополаганием.

256 О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

Только когда эта основная мысль платоновско критической философии, что все вообще законы только есть и только и могут быть основополаганиями, станет общим достоянием для всех во обще областей научного познания, только тогда, по убеждению Когена, и для эстетики отпадет опасность господства в ней вся кого рода как положительных (непререкаемые законы в истори ческих данных образцовых произведениях искусства), так и от рицательных (художественное всемогущество и безответствен ность произвола отдельных особо одаренных индивидуумов) предрассудков, только тогда будет она, наконец, в состоянии вы браться на торный путь непрерывного научного развития.

Основополагание как критерий разума — таков достиг нутый здесь результат и в то же время отправной пункт даль нейшего исследования путей, долженствующих привести к решению эстетической проблемы.

Основная проблема эстетики сводится поэтому по убежде нию Когена, к следующему радикальному вопросу: может ли само обстояние сознания как единство тех его актов и деятель ностей, которые должны иметь значение для эстетической про блемы, — может ли само оно, это обстояние, быть раскрыто

ипоказано как имеющее силу и значение основополагания. Отнюдь не о психологическом освещении или описании идет здесь, следовательно, речь, ни даже о единстве в многообразии тех деятельностей, которые входят в состав этого обстояния, но единственно только о своеобразности той области созна ния, которая манифестируется, как бы сказать, в этом обстоя нии, и о том единстве и закономерности, которыми эта своеоб разная область сознания обозначается и характеризуется.

Не о единстве сознания в его целом, что собственно состав ляло бы предмет чистой или трансцендентальной психологии, взятой в смысле систематического завершения всего фило софского познания во всей его полноте, но единственно толь ко об эстетическом единстве сознания в отношении к эстети ческой проблеме должна идти речь и вестись исследование при правильной постановке этой проблемы: только о сообраз ности и применимости основополагания, понятого в смысле эстетического обстояния сознания.

Принцип основополагания, понятого в смысле критериума,

издесь должен остаться руководящим.

Иесли, вопреки всякой авторитативной объективности, здесь делается попытка начать исследование, отправляясь от

субъективного, по видимому, обстояния сознания, то сама эта точка зрения должна быть оправдана, должна мочь обнаружить свою силу в качестве основополагания, в противном случае, она должна быть признана несостоятельной, как несоответствую щая раз навсегда нами принятому методологическому принци пу. Отнюдь не о субъективном в обычном, или даже кантовском, смысле чувства возвышенного по поводу восприятия природы, ни о комическом, ни о трагическом в смысле известного опре деления сознания или чувства, ни, наконец, о сентиментальном или непосредственно наивном способе понимания и постиже ния, свойственном художественному сознанию, ни о чем вооб ще подобном не идет и не может здесь идти речь, так как во всех этих определениях и подразделениях решение эстетической проблемы неизбежно уже предполагалось бы в определенном материальном смысле, между тем как по смыслу поставленной проблемы задача может состоять здесь пока еще единственно только в методическом искании путей к ее решению.

Принятый Когеном к руководству метод полагания в основание требует поэтому совершенно другого рода, сравнитель но с только что приведенным, определения сознания в том об стоянии, которое должно иметь значение для эстетической проблемы и для эстетической закономерности как условия этой закономерности соответствующего, искомого, эстетиче ского предмета.

Однако сомнения по поводу применимости принципа по лагания в основание в отношении к тому или иному роду об стояния самого сознания, как и [к] некоторому субъективно му его аспекту или состоянию, — эти сомнения все же остают ся, по видимому, весьма значительными и пока что как будто непреодолимыми. Ибо как, в самом деле, можно было бы ме тод «полагания в основание» приложить к чему нибудь дру гому, кроме проблемы порождения предмета? Как применить этот метод к порождению — не предмета, а обстояния самого сознания, то есть к порождению обстояния, по видимому, все цело субъективного? Что же может получиться при этом, что, собственно, могло бы быть таким образом порождено?16 К че му другому могли бы мы при этом продвинуться, как не к са мому же этому субъективному обстоянию, раз отношение к предмету намеренно оставляется здесь нами в стороне?

16 Cohen H. Ästhetik des reinen Gefühls. Bd. I. S. 89.

258 О постановке основной проблемы эстетики у Канта и Когена...

При ближайшем рассмотрении оказывается, однако, что та кой ответ или, точнее, такая более глубокая и заостренная по становка основной проблемы эстетики не таит в себе никакой несообразности. Ибо на поставленный так остро вопрос: что же, собственно, может быть при этом порождено? — представляет ся возможным даже вполне точный и ясный ответ — порожде но будет не что иное, как закономерность самого же этого эсте тического сознания. И если на это находят возразить в том смыс ле, что эта закономерность и есть сама не что иное, как некоторое основополагание, как всякая вообще закономерность всегда только и может быть таковым, то на самом деле это не только не будет возражением, но как раз доказательством правильнос ти нашей постановки и даже началом ее решения. В самом де ле, ведь если про некоторое обстояние сознания может быть по казано, что оно представляет собою и есть не что иное, как за кономерность эстетического сознания, то этим и доказывается как раз правомерность применения основополагания, как выра жения методологического принципа, к характеристике в каче стве такого и самого данного обстояния сознания. Другими сло вами, закономерность эстетического сознания именно таким об разом и раскрывается перед нами как содержание некоторого ее выражающего собою основополагания, а содержания отдель ных произведений искусства, как и все традиционные мнимо эстетические понятия вследствие этого и перестают как раз быть, как до сих пор, единственным якобы содержанием, порож даемым этим основополаганием. Теперь, напротив, речь впер вые идет о самой закономерности, и только она сама и рассма тривается теперь как единственное подлинное содержание; все же другие содержания в противоположность ей оцениваются лишь как относительные и второстепенные; ни одно из них не признается уже более за непосредственное порождение из само го основополагания как такового.

Так, после целого ряда тончайших соображений и последова тельно все более углубленных формулировок постановки основ ной проблемы эстетики Коген приходит наконец к своему по следнему выводу относительно методологического смысла по становки этой проблемы, долженствующему подготовить ее к возможности ее принципиального решения. Вывод этот таков: только в отношении субъективного обстояния сознания может быть в конечном счете оправдан трансцендентальный или, как Коген выражается, платоновско критический метод «полагания

воснование», если только и поскольку верно, что именно зако номерность эстетического познания есть в данном случае его чи стое порождение и его единственно подлинное содержание.

Но даже и в этой, казалось бы, окончательной формулиров ке проблемы эстетики она все еще оказывается поставленной перед большим и грозным для нее вопросом: может ли эсте тическая закономерность быть обоснованной в такой субъек тивности соответствующего обстояния сознания, о которой, по видимому, все же идет здесь речь?

Из логики мы знаем, что чистая закономерность формули руется там только в чистых категориях и соответствующих ро дах суждений, которые и объективируются затем в связях меж ду собой и отдельных явлениях тел природы. Аналогично про исходит также и необходимая объективация нравственных законов в учреждениях, служащих в истории народов к выра жению и закреплению достигнутых в сфере их нравственной жизни успехов и результатов. Но здесь, в области эстетики, мы, по видимому, не имеем права, как было показано выше, рас считывать на те объективации, которыми мы, казалось, могли бы располагать в произведениях искусства — напротив, здесь,

вэстетике, мы, согласно сказанному, должны опираться всеце ло и исключительно только на то своеобразное обстояние со знания, которое здесь должно иметь в виду, как соответствую щее содержанию и смыслу эстетической проблемы.

Но если дело в действительности обстоит так, то не впада ем ли мы здесь в противоречие с самым принципом методики закономерности, как для всего вообще чистого познания во всех его областях руководящим и основным? Как, в самом де ле, понять и обосновать мысль, что и эстетическая закономер ность должна и может получить для своих чистых форм соот ветствующую им объективацию, раз принципиальное обосно вание для нее может быть заложено исключительно только

всубъективности соответствующего обстояния сознания?

Сдругой стороны, если совсем отказаться от мысли о возмож ности сформулировать искомую эстетическую закономерность

втаких объективно выразимых чистых формах, то не будет ли этим вообще уничтожено всякое их значение как законосообраз ных форм, как правомерного выражения и осуществления эсте тической закономерности? И все же мы видим, что, несмотря на эту грозную, казалось бы, для решения эстетической проблемы опасность, обращение к «субъективному обстоянию сознания»,