Византийский путь России

Флорентийскаяуния

динал по приказу великого князя Василия был взят под стражу

иотправлен в Чудов монастырь. Полгода Исидор провел в монашеской келье, и лишь 15 сентября 1441 года ему удалось бежать. После недолгого пребывания в Литве незадачливый митрополит перебрался в Рим, где ему пришлось довольствоваться титулом кардинала.

Вследующий раз этот неутомимый политик неожиданно появился на международной арене необычным образом. Явственно видя приближающуюся гибель Византии, император Константин обращался к Западу с мольбами о помощи. Однако вместо желаемой помощи в Константинополь прибыл бывший московский митрополит Исидор. В декабре 1452 года, т.е. за пять месяцев до падения города, он повторил неудачный московский эксперимент: в Св. Софии Исидор торжественно провозгласил унию

иотслужил униатскую обедню с поминовением папы. Это вызвало чуть ли не бунт среди населения Константинополя.

Ненависть к братьям-католикам была столь высока, что среди византийцев было в ходу выражение: «Лучше турецкая чалма, чем папская тиара». Что ж, они ее получат… «Многим западным историкам представляется очевидным, что, отвергая унию, византийцы бессмысленно и упрямо шли на самоубийство, – оценивает ситуацию историк Стивен Рансимен. – Следует, однако, иметь в виду, что простой народ под влиянием монахов был глубоко и страстно предан своей вере, ее обрядам и традициям, которые считались ниспосланными свыше; измена им была смертным грехом. Это был век глубокой религиозности. Византийцы не сомневались в том, что их земная жизнь – только прелюдия к грядущему вечному бытию. Купить себе безопасность здесь, на земле, ценой вечного спасения – об этом не могло быть и речи. Среди них отмечалась и склонность к фатализму. Если на них надвигалась катастрофа, то это – кара Божья за прегрешения».

Флорентийская уния не принесла православному миру ничего, кроме розни; вскоре патриархи Александрии, Иерусалима

иАнтиохии обнародовали акт, в котором подписание унии назвали «нечестивым делом». По-иному они не могли поступить, так как все три патриархата оказались на территории турецкого султаната, а последний находился в состоянии войны с Западом и, естественно, не желал объединения своих врагов.

—151 —

Падениетитана

«Гонсалес де Клавихо, посетивший Константинополь в первые годы XV столетия, был поражен тем, насколько такой громадный город полон руин, и Бертрандон де ла Брокьер несколько лет спустя пришел в ужас от его заброшенности. Перо Тафур

в1437 году писал о редком и поразительно бедном населении Константинополя. В отдельных его районах казалось, что вы находитесь в сельской местности с цветущими по весне зарослями диких роз и поющими в рощах соловьями».

Император приказал свезти в город весь хлеб, который можно было найти в окрестностях столицы; по его распоряжению ремонтировались городские стены. Однако пустота государственной казны не позволила сделать многого. Современник тех трагических событий византийский историк Дука описывает мытарства талантливого венгерского инженера:

«Задолго до того явившись в Константинополь, он объявил приближенным царя о своем искусстве, а те доложили об этом царю. Царь же назначил ему содержание, недостойное его знаний, – но и его, сколь ничтожно и малочисленно оно было, не выдавали мастеру». Искуснейшему инженеру надоело прозябать

внищете, и он бежал к молодому турецкому султану Мехмеду II. «А тот, с любовью приняв его и оказав ему почести, дает ему и провиант и одежду, а плату такую, что если бы царь дал только четвертую ее часть, не убежал бы этот мастер из Константинополя».

Венгр не даром получал деньги: «в три месяца было сооружено и выплавлено чудище некое – страшное и необыкновенное». Дука описывает испытание самой мощной на то время пушки:

«По всему Адрианополю было объявлено, что гул и грохот будут, как от грома небесного; это было сделано, дабы от внезапного грохота люди не онемели, а беременные женщины не разрешились преждевременно. Итак, рано утром мастер поднес огонь к пороху; когда нагрелся в бомбарде воздух, и ядро было выброшено, оно полетело, наполнив воздух тяжким шумом, окутав все дымом и мглой. Гул же распространился в длину до 100 стадий; а камень упал далеко от того места, откуда был выпущен, – примерно в одной миле. В месте же, где он упал, образовалась яма величиной в сажень. Такова сила взрыва пороха, бросающего камень».

Соперник Константина XI 21-летний турецкий султан Мехмед II был умен и хитер не по годам. Возраст султана ввел ви-

—153 —

1. ВизантияиРусь. ВторойРим

зантийцев в заблуждение, и они тратили последние деньги, чтобы подкупить старого визиря Халиля, славившегося своим миролюбием. Создалось впечатление, что султан находится под влиянием визиря, ибо Турция стремилась заключить дружеские договоры с европейскими соседями. Европа, очарованная миролюбием султана, перестала считать турок своими врагами, а Мехмед «ночью и днем, ложась в постель и вставая, внутри своего дворца

ивне его, имел одну думу и заботу, какой бы военной хитростью

ис помощью каких машин овладеть Константинополем». Когда бдительность Европы была благополучно усыплена, молодой султан напрочь забыл миролюбивые советы Халиля и устремился к стенам Константинополя.

Турки выставили для войны с умирающим городом 100-тысяч- ную армию, оснащенную лучшей в Европе артиллерией и усиленную не знающими страха профессиональными воинами – янычарами.

Армия защитников Константинополя была более чем скромной. Накануне император приказал своему секретарю Франдзису переписать всех способных носить оружие мужчин. В списки Франдзиса попало 4983 грека и чуть менее двух тысяч иностранцев. Константин настолько удручен был этими цифрами, что приказал держать их в тайне от подданных.

Распространенное мнение о том, что Запад не оказал существенной помощи гибнущему городу, – неверно. Константинополь самоотверженно защищали всегда враждовавшие между собой генуэзцы и венецианцы (им принадлежали целые кварталы здесь же, в городе). Если бы греки сражались так же, как итальянцы, Константинополь мог устоять. В защите города принимали участие каталонцы.

«Итак, царь Константин вместе с живущими в Галате генуэзцами, насколько была возможность, в высшей степени заботился о защите города, ибо и генуэзцы полагали, что если бы город был взят, то и их укрепление сделается пустынным, – описывает византиец Дука действия чужестранцев. – Поэтому еще раньше послали они в Геную письма, прося помощи: и ответили им оттуда, что на помощь Галате уже идет один корабль с 500 тяжеловооруженных. Да и венецианские торговые триремы прибыли из Мэотийского залива и реки Танаис и из Трапезунда: царь и живущие в городе венецианцы не позволили им уйти в Венецию, и они

—154 —

Падениетитана

остались на случай помощи городу. Подобным же образом прибыл из Генуи некто по имени Иоанн Лонг, из рода Джустиниани,

сдвумя преогромными кораблями, имея на них вместе с вооруженными генуэзскими воинами и военные машины, – многие и прекрасные, дышащие яростным духом. И был этот Иоанн муж искусный, а в схватках и в военных сражениях сомкнутым строем весьма опытный. Царь принял его с честью, и наделил его воинов жалованием, и осыпал милостями, и почтил его саном протостратора, – и он взял на себя охрану лежащих у дворца стен».

Генуэзец Джустиниани защищал самый опасный участок, именно здесь султан сосредоточил мощные пушки «и всякие другие приспособления для разрушения стен».

Косаде Константинополя турки приступили в начале апреля 1453 года. «Итак, с этого времени латиняне вместе с Иоанном сражались героически, выходя из ворот города и стоя во внешнем укреплении и по рву, – рассказывает византийский историк. – Часто, выскакивая и за ров, ромеи вступали в рукопашный бой

стурками, иногда отступая, иногда же захватывая пленных. Но это не приносило ромеям пользы, ибо, по правде сказать, один ромей был против двадцати турок. Как могли они лицом к лицу сражаться с турками и уцелеть?» Вылазки было решено прекратить и все силы сосредоточить на отражении турецких атак со стен.

Первая половина апреля прошла в незначительных локальных схватках; казалось, противники испытывали силы друг друга, искали слабые места. Особенно опасными для константинопольских стен были турецкие пушки. Огромные ядра вдребезги разбивали тысячелетнюю кладку. Ночью защитники наспех латали повреждения подручным материалом, но такой ремонт был ненадежен и стены с каждым новым днем продолжали сыпаться под прицельным огнем превосходных пушек султана Мехмеда.

20 апреля в первый и последний раз защитникам Константинополя улыбнулось счастье. Три генуэзских корабля и одна византийская галера, груженная зерном, нанесли огромный урон турецкому флоту и прорвались в осажденный город. Султан не смог спокойно наблюдать за подобным безобразием: он, «верхом на коне устремившись в море, хотел было пересечь пучину и на коне доплыть до своих кораблей, настолько он был сердит на своих; за ним последовало и войско в военных доспехах». Командующий

—155 —

2. Россия. Третий Рим

Наследница Византии

Москва, при понятном стремлении к независимости (в том числе и религиозной), не спешила рвать все нити, связывающие ее с Византией. Решительно отвергнув Флорентийскую унию, отправив в монастырь назначенного Константинополем митрополита, Русь продолжала поддерживать тесные связи с духовной матерью вплоть до ее падения.

После насильственного устранения униата Исидора в 1441 году Москва оставалась без митрополита целых семь лет. Обычно митрополит назначался из Константинополя, но на сей раз туда с просьбой было решено не обращаться, так как «не к кому было посылать: царь не таков, и патриарх не таков, иномудрствующие, к латинам приближающиеся». В то же время избрание митрополита без одобрения патриарха означало бы разрыв многовековой связи русской церкви с константинопольским патриархатом. И вот целых семь лет Москва думает, прежде чем навсегда отказаться от митрополитов-греков и взять бразды церковного правления в свои руки.

Подобная преданность умиравшему Константинополю вызывает удивление. Ведь Сербия и Болгария боролись за независимость всю свою историю; в том числе добивались религиозной самостоятельности, едва приняв православие. Однако Руси не нужна сомнительная независимость – она ею и так пользовалась в силу своей удаленности от духовного центра. У Москвы имелись более масштабные планы, – ведь после неизбежной гибели Византии кто-то должен принять ее духовное и политическое наследие.

Дальнейшее нахождение церкви без духовного главы грозило неприятностями и смутами. Наконец, в 1448 году было отдано предпочтение рязанскому епископу Ионе. Впервые на Руси был избран глава церкви, а не назначен из Константинополя,