2. Закономерности развития людей города и деревни в современном антропосоциогенезе (социальном процессе, истории)

Согласно данным источников сегодня в развитых странах современного общества проживает в городах до 80% населения. В условиях индустриализации и современной НТР повсеместно наблюдается миграция сельского населения в город и обезлюденье деревни со всеми антропологическими последствиями этих процессов для человека.

Тенденции этого развития мы выразим через взгляды на проблему города и деревни некоторых известных людей нашего времени.

На рубеже XIX-XXвв. эту проблему досконально исследовал Макс Нордау. Основной его вывод состоит в том, что население любого мегаполиса уже в 3-4 поколениях обречено на вырождение. И, если бы большие города не пополнялись за счет мигрантов деревни и малых городов, то уже в ближайшей перспективе любой мегаполис вымер бы, прекратил свое существование.

Действительно, сколько детей воспроизводит городская семья в любой развитой стране? И нормальное ли это воспроизводство? Для ответа на эти вопросы не надо большого ума и специальных социологических исследований. Уже семьи с двумя-тремя детьми стали редкостью. Качество же воспроизводимого человеческого материала демонстрирует развитие всевозможных медицинских учреждений (Москва, например, только в 2013 году ввела в строй 84 новых в дополнение к существующим поликлиник рапортуют СМИ…). При этом страна с трудом реализовала рекрутский набор в армию и в элитный кремлевский Семеновский полк. А ведь еще при Екатерине II в России имелись десятки гренадерских полков, укомплектованных соответствующими мужиками, способными служить Отечеству десятилетиями. Сегодня же военное ведомство с трудом набирает в армию рекрутов для годичной службы. Россия при этом отнюдь не в самом худшем положении. Что собой представляет качество воспроизводимого городом человеческого материала повсеместно в мире свидетельствует социальная статистика (медицинская, демографическая, пеницитарная, педиатрическая…). Не лучше обстоит дело с воспроизведением человека в деревне, и не только в нашей стране. Иначе с чего бы это Америка и Европа стали закупать детей со всего мира, в том числе в домах брошенного ребенка. (Интересно, а много ли в таких заведениях нормальных детей? Ведь нормальные родители дитя не бросят…)

Сегодняшний момент данной стороны антропосоциогенеза мы предоставим осветить известным в мире людям.

Города больше не выполняют

нормально своего назначения.

Они становятся бесплодными;

они изнашивают тело и

противятся здравому смыслу.

ЛеКорбюзье

В 2004-ом году на широкие экраны вышел художественный фильм бразильских режиссеров Фернанду Мейреллиша и Кати Люнд «Город Бога», в котором показана жизнь одного из кварталов Рио-де-Жанейро. Жизнь, в нем и недели не проходит без жестокого убийства и ограбления. Полиция почти не вмешивается во внутренние дела таких районов, а местная власть хранит равнодушие. Нищета и преступность здесь достигла настолько высокого уровня, что даже среди белого дня появляться в таких районах просто небезопасно. Самое страшное в том, что фильм, подобный этому, можно снять в любом городе.

Современные города левиафаны со своей инфраструктурой, производством, архитектурой, «чудища из камня, стекла и металла». Но без души. - В них человек погребен и утерян:

«Словно нездешние тени

Стены меня обступили.

Думы былых поколений!

В городе я как в могиле.

Здания – хищные звери

С сотней несытых утроб.

Страшны закрытые двери:

Каждая комната – гроб!»¹

И эти «гробы» никогда со времен возникновенияклассового общества не были местом культурного развития значительной части людей, в них живущих, а соответственно, они сами никогда не были субъектами своего развития.

Они, скорее, были местом производства и продажи. А вследствие этого, и местом скопления большого числа отходов человеческой деятельности. Понятие отбросов в наше время приобретает новые значения. Отходы производства и промышленности в городах – это всего лишь следствие «человеческих отбросов», которые появляются в результате попытки унифицировать и идеально запрограммировать мир и создать его искусственную модель.

Получается, что мы не только окружены со всех сторон отбросами, но и сами превращаемся в них и продолжаем превращать все, что нас окружает, в отходы.

В конце ХХ века Бодрийяр писал: «Пространства, как и люди, могут быть безработными. Строятся целые кварталы жилых домов и офисов, но они обречены навеки оставаться пустыми из-за экономического кризиса или спекуляции. Они – отходы, всего лишь отходы и навсегда останутся таковыми, это не следы прошлого и не руины, которые все-таки представляют собой почтенные памятники старины. Эти дома – памятники бездушию предпринимательской деятельности человека. И тогда хочется спросить, как же может ненавидеть и презирать самое себя цивилизация, которая с самого начала производит себя, причем умышленно, в виде отбросов, трудится над своим собственным бесполезным построением, создавая города и метрополии, подобные огромным холостым механизмам, бесконечно себя воспроизводящим; эти фантомы – результат доведенных до абсурдных размеров капиталовложений, равно как и все большей их нехватки»¹.

Люди современных городов превращаются в существа, способные только лишь обслуживать эти холостые механизмы и воспроизводить «себя в виде отбросов». Последние также не смогут разорвать порочный круг производства, «когда уже, вопреки разуму, не Труд воспроизводит Капитал, а Капитал бесконечно воспроизводит Труд»¹. Наверно, это и есть вырождение.

Итак, наша жизнь превратилась в производство отходов. Она не только с успехом их производит, но и не менее успешно выдает их за современные ценности и идеалы. «Люди становятся отбросами своих собственных отбросов – вот характерная черта общества, равнодушного к своим собственным ценностям, общества, которое самое себя толкает к безразличию и ненависти»².

Это проявляется и в архитектуре городов. Бодрийяр в эссе с характерным названием «Город и ненависть» пишет, что нынешние градостроительные монстры «не подчиняются ритму города, его взаимосвязям, а накладываются на него как нечто пришедшее со стороны, нечто alien [извне]. Даже городские ансамбли, наделяемые символической значимостью (Бобур, Форум, Ля-Дефанс, Ля-Вильет), представляют собой всего лишь псевдоцентры, вокруг которых образуется ложное движение»³.

Бодрийяр оперирует парижскими столичными явлениями, действительно впечатляющими. Но и провинциальные современные города-мегаполисы – не исключение.

По масштабам, фантазии и концентрации современной архитектуры Дефанс (модный район французской столицы) превосходит, пожалуй, и манхэттенский Даунтаун (аналог), и токийскую Гиндзу, и новые берлинские небоскребы на месте Стены (диковинно предвосхищенные в декорациях фильма Фрица Ланга «Метрополис» 1926 года).

И вправду – самостоятельный отдельный город, создание пришельцев. Но можно взглянуть по-другому: это всего лишь современный выплеск человеческих возможностей.

Люди способны создавать образцовые искусственные ансамбли, строить образцовые города, а все остальное превращается как бы в остатки, в отбросы, в бесполезное наследие прошлого. Строя автостраду, супермаркет, супергород, они автоматически превращают все, что их окружает, в пустыню. Создавая автономные сети сверхскоростного, программируемого передвижения, они тут же превращают обычное, традиционное пространство взаимообщения в пустынную зону. Именно так обстоит дело с транспортными артериями, рядом с которыми образуются пустующие территории. То же происходит и с людьми. Они бегут из города при первой же возможности. Почему? Ведь, на первый взгляд, город предоставляет идеальный комплекс социальности: пространственная близость, легкость взаимодействия и взаимообмена, доступность информации в любое время. Но ускорение и интенсификация этих процессов порождают равнодушие и замешательство. Мы все как будто на транспортной развязке: «пути движения здесь никогда не пересекаются, вы больше ни с кем не встречаетесь, ибо у всех одно и то же направление движения; так, на экране определителя скорости видны лишь те, кто движется в одну и ту же сторону. Может, в этом и заключается суть коммуникации? Одностороннее сосуществование. За его фасадом кроется все возрастающее равнодушие и отказ от любых социальных связей»¹.

В мире доступной информации сложно обрести свое собственное мнение, «всеобщая коммуникация» не оставляет места для личного пространства, а техника делает доступным практически все, что угодно. В такой ситуации невероятно сложно решить, что хорошо, а что плохо. Это приводит к невозможности принятия решений, и единственной защитой становится безразличие ко всему. Каждый человек в атмосфере всеобщего безразличия вращается на собственной орбите, словно спутник. В.В. Розанов писал в «Последних листьях»: «В городе так же жалеют человека, как трамвай жалеет человека, через которого он переехал. В России нечего кричать. Никто не услышит»¹.

Люди живут в искусственной реальности. Они создают конструкции действительности и в них живут. Так же и с городом. Он, с одной стороны, очень материален, вещественен, воплощен в камне и металле. Он телесен и брутален по отношению к отдельному индивиду. Человек живет в этом каменном мешке, забывая, что он в городе. Людям даже кажется понятней действительность литературы, философии. Но действительность города своим каменным субстратом всегда обманывает людей.

Возможно, город надо создать в качестве образа, некой идеи, претворенной в литературе, живописи, архитектуре, и в ней жить, а не лепить из города то, что нужно государству, или обществу, или тому и другому. Как во второй половине XIX века за семнадцать лет перестроил Париж в имперском духе городской префект барон Осман. Как изменил облик и атмосферу Барселоны Антонио Гауди. И уж конечно, как бездумно и безнаказанно перекраивались города тоталитарных стран.

Так в 30-е годы XX века резко сменился градостроительный стиль советской России: от недолгого буйного увлечения революционным конструктивизмом к неоклассицизму, к тому, что потом называли «сталинским классицизмом», «сталинским ампиром» и просто «сталинским стилем». Дома с колоннами, башенками и лепниной строили солидно, так что жить в них престижно по сей день. Самые заметные – московские высотки. Москва столично строилась только с тех пор (отчасти – с конца XIX века), оттого она естественнее Петербурга, столичного изначально.

60-е принесли новый перелом: ампир провозгласили не просто крамолой, но и преступлением, приравняв едва ли не к лагерям. Тогда и покрыли территорию страны коробчатые города – неотличимые друг от друга бетонные ящики в пять или девять этажей – «хрущебы» взятые на прокат у США и Запада. Какие уж там «замкоулицы», «дворцеулы» и «улочертоги», о которых мечтал Хлебников.

«При всех нелепых выкрутасах постсоветского российского градостроительства нынешний произвол властей выгодно отличается от прежнего тем, что не централизован, а ограничен административными границами области или города. Капризы московского мэра и фантазии его любимого скульптора – участь столицы России. Нижний Новгород тоже преображен в 80-90-е и тоже раздражает местное образованное сословие, но преображен по-другому. Единого ГОСТа для всей огромной страны, к счастью, нет»¹. Каждый сходит с ума по своему.

В Европе и Америке, Китае и Японии с Австралией, тоесть повсеместно после Второй мировой войны происходил похожий процесс, только с одной, своей спецификой, без советских крайностей. У всех диктаторов отмечены одинаково буржуазные вкусы. Но если в СССР боролись со сталинизмом, то на Западе неоклассицизм связывался в сознании с итальянским фашизмом и германским нацизмом. Коробчатая архитектура изрядно исказила облик всех городов мира. Многоэтажные функциональные параллелепипеды здесь стали жильем для малоимущих. Люди среднего класса и выше потянулись в пригороды. Богатые – еще дальше. При этом – сохраняя в городе свой главный жизненный интерес. Кто-то вполне логично назвал этот процесс «эффектом бублика».

В 60е-80е года в нашей стране городская интеллигенция ринулась застраивать огороды и дачи не только потому, что нечего было есть, не потому, что захотелось домашних соленостей и свежей зелени. Вкалывать на грядке и обсуждать в вольном стиле мировые проблемы оказалось гораздо приятнее и вольготнее, чем на казенном заводе или НИИ. Люди прятались не только на кухнях, но и на своих огородах.

Если в советское время люди скрывались от власти, то сейчас горожане прячутся друг от друга и от самих себя.

Люди стараются отгородиться от себе подобных любыми способами. Например, ежедневно тысячи людей в автобусах, на улицах, в кафе разговаривают по мобильному телефону, тем самым дистанцируясь от окружающих их людей. Мы подсознательно делим людей на «своих» и «чужих». Поэтому в наши дни заговорить с незнакомым человеком на улице или в автобусе считается «дурным тоном».

Отчуждение усугубляет однообразная, серая архитектура города – наследие советского времени.

Отчуждение можно побороть. Об этом рассуждает Ги Эрнест Дебор, автор бессмертного «Общества спектакля». Он говорит о новой науке (психогеографии. которая исследует специфику влияний и эффектов городской среды (улиц, проспектов, бульваров, дворов, тупиков, площадей, памятников, дорог, архитектурных сооружений) на чувства, настроения и поведение индивидов и социальных групп, обитающих в этой среде. Основной метод психогеографии – derive  «бесцельное» шатание по городу в попытке осознать и зафиксировать ощущения и идеи, вызываемые конкретными урбанистическими пейзажами, а также изготовление воображаемых психогеографических карт города, с его искусственной (Нn) средой обитания формирующей городского человека, резко отличного, естественно, от жителя сельского!

Е.В. Савенкова в статье «Город: история отчуждения» пишет: «Задача психогеографа  «заменить» стapыe улицы города новыми. Дрейфуя по городу, надо переписать его как устаревшую книгу. Надо освободить город от жесткой сетки значений, навязанной ему привычкой, общественным мнением или властью. Надо «сконструировать» новые здания, улицы, подворотни. Одним словом, речь идет об однозначной практике присвоения через переживание того, что отчуждено урбанистической культурой. Необходимо вскрыть в привычном городе новое измерение, точнее – сделать его соразмерным себе».

Только в этом случае город, разрушающий и отчуждающий человека, может стать «формой образования современного человека»¹.

Поселенческие общности – поле для изучения процессов вырождения в современном обществе и полигона для применения оружия геноцида и прочих «гуманных» технологий «прополки» современного слишком разросшегося, по мнению теоретиков, «Золотого миллиарда» человечества.

«Мобила для дебила», «карманный Чернобыль », «микроволновка для мозгов», «ценные» пищевые продукты типа табака, алкоголя, «пивка для рывка», генетически модифицированных продуктов, «водки для обводки», ЭМИ…  инструментов для включения механики вырождения «больше, чем звезд на небе, больше, чем капель в океане»  шутит один из спецов «Гарвардского проекта». Они выкашивают население современных поселений эффективнее, чем атомные бомбардировки¹. Об этом красноречивее любых социсследований вопиют, молодежные в том числе, кварталы городских и сельских кладбищ России конца XX – начала XXI вв. в том числе и в особенности после перестроечных «пятилеток» Гарвардского и Хьюстонского проектов². (М. Хинштейн Как уничтожают Россию. М., 2006.).

В современной России в этот процесс внесли свою лепту и известные социологи разработчики «Концепции бесперспективных деревень». А коли нет деревень и массово гибнут малые города по причине управляемого опять же банкротства градообразующих предприятий – какова перспектива больших городов-мегаполисов³ с их бездетными, малодетными гетерогенными семьями, в коих один-два отпрыска часто сомнительного здоровья? (Напомним о коэффициентах девиации А. Кинси – Г. Климова для страт современного общества и Библейской сентенции о том, что одна половина человечества не ведает законов развития другой.) Уже М. Нордау в «Вырождении» и других работах по социологии города (из библиотек изчезли) писал об обреченности жителей мегаполисов на вырождение от силы в 3-4 поколениях и замены их выходцами из деревень и мелких городов. А этих сельских поселений за годы реформ исчезло более 1,5 сотен тысяч… . Это необходимая в антропосоциогенезе и нарушенная сегодня для большинства развитых стран социальная массовая межпоселенческая и межпоколенная ротация из села и мелких городов, но единичная – из мегаполиса в село и в малый город, с нарушением которой любая развитая страна теряет возможность существования уже в ближайшей перспективе.

А вот и результат этих процессов в эмпирии генетиков РФ: «Огромные мегаполисы – это, по сути, черные дыры, которые засасывают в себя генофонд русского народа и бесследно его уничтожают,  заявляет руководитель международной группы исследований человеческого генома доктор Балановская¹. Но и в оставшихся после «Катастройки» селениях там «матери рожают все меньше и меньше детей».

Кстати, Запад – не исключение из этих процессов. И об этом вопиют генетики, демографы, социологи, антропологи Франции, США, Англии и т.д. Это материал для самостоятельных студенческих НИР.

Вышеизложенный материал – иллюстрация современного кризиса урбанистической, поселенческой социальности и атропосоциогенеза – вполне логично объясняющей «общество-свалку» П.А. Сорокина и высокие индексы вырождения фиксируемые исследованиями А. Кинси, Г. Климова, А. Свядоща, а еще ранее классиками социологии регресса XIX века (Э. Дюркгейм, М. Нордау, Ч. Ломброзо…).

Тенденция и проблематика налицо. Имеет место кризис поселенческих общностей современного антропосоциогенеза (социального процесса, истории) и их человеческих результатов. Остается заглянуть в перспективу.