Марианна Вебер - Жизнь и творчество Макса Вебера

дочность является скромной добродетелью науки, что наука — специальная профессия на службе самосознательности и позна­ ния фактических связей, а не дарующая блага и откровения ми­ лость провидцев и пророков. Пророка, которого так страстно ищут многие представители молодого поколения, не существует. Наша судьба жить в чуждом Богу, не ведающем пророков времени: «И раздался зов из Сеира в Едоме: Стражник, как долго еще будет ночь? Стражник говорит: «Утро придет, но еще ночь. Если хотите спросить, приходите еще раз».

После Лауенштейна Вебер опять удалился еще на несколько дней в тишину тюрингенского леса, в Шварцбург. Детские воспо­ минания вставали перед его внутренним взором. Там он, 40 лет тому назад, странствовал с отцом и младшими братьями и оттуда писал матери свои первые письма. Он охотно думает о том време­ ни и вспоминает много подробностей. Он вообще сохраняет жи­ вое ощущение детства и юности и охотно рассказывает об этом. Путники смотрят с мягкого горного хребта на пестро окрашенные склоны и на зеленые луга. Они устраиваются на мягком ложе зо­ лото-коричневой листвы, занесенной ветром в канаву. Всюду раз­ лито совершенство и мир осени. На мгновение они забывают о грозящей опасности. Благодарение Богу, будущее скрыто.

* * *

Под влиянием лауенштейнских дней несколько социалистичес­ ки и пацифистски настроенных студентов принимали зимой 1917—18 г. участие в веберовских воскресеньях. Они были глубо­ ко потрясены переживанием войны. Среди них был Эрнст Толлер. Почувствовав доверие, он принес несколько своих стихотво­ рений и прочел их. Слушателей взволновало воздействие чистой души, которая верит в исконную доброту и солидарность людей, верит в то, что можно убедить народы, убивающие друг друга по приказу своих правительств, бросить оружие. Вебер говорит, что для немцев еще не пришло время пацифистской пропаганды, воля к национальному самоутверждению еще не может быть сломлена, тяжелое занятие войной не должно стать для них от­ вратительным. Однако движение за мир утвердится, если эта вой­ на, не приведя к позитивному результату для какой-либо нации, этим сама себя уничтожит. Между тем Тоддер ищет среди студен­ ческой молодежи сторонников его веры. Организуется группа, ко­ торая надеется на то, что Вебер возглавит ее и одобрит воззвание, помимо всего прочего требующее также господства Эроса в мире устранения бедности. Вебер приходит в ужас от путанности этой программы и недостатка понимания действительности, но согла-

494

сен вести диспут с молодыми людьми, от чего они отказывают­ ся. Когда Толлер и его сторонники начинают в своей агитации призывать к всеобщей забастовке, его арестовывают. Вебер включается в расследование и достигает освобождения Толлера. Но воспрепятствовать исключению этой группы из универси­ тета он не может. Поздней осенью 1918 г., незадолго до револю­ ции, Вебер участвует во Франкфурте, в небольшом кругу, в диспуте о пацифизме. И теперь он отказывается возглавить дви­ жение молодых людей и провозглашает себя их противником, если они не отнесутся со всей серьезностью к своим идеалам и не подчинятся всем заповедям этики христианского братства. Его строгое или —или: или следование требованию Нагорной пропо­ веди о готовности подставить другую щеку для удара в личност­ ной и в публичной жизни, следовательно, отказ от любой формы насилия, —или ясное понимание того, что в мире, который этим законом не может быть управляем, война —лишь одна из форм борьбы и, быть может, не самая низкая, что огорчило молодых людей, ибо они жаждали революции. В этой связи старый паци­ фист, профессор Г., изложил Веберу письменно свои убеждения

ивыразил ему свое порицание за то, что он в свое время оставил без помощи гейдельбергских студентов в их трудном положении

иотстранил их софизмами, задав им вопрос «искусителя», гото­ вы ли они подчинить всю свою жизнь учениям Нагорной пропо­ веди. Г. требовал в качестве предварительного условия морально­ го возрождения покаяния каждого в том, что он виновен в войне,

прежде всего покаяния интеллектуалов. На это Вебер ответил: «Многоуважаемый коллега! Благодарю Вас за Ваше дружелюб­

ное, подробное и серьезное письмо, на которое я хотел бы отве­ тить подробнее, чем мне дозволяют в данный момент обстоятель­ ства. Я должен решительно отклонить Ваше замечание, что «бросил» здесь в 1917 г. студентов. Я предложил этим достаточно незрелым, но в некоторой своей части серьезным молодым людям при представлении их «воззвания» подробно обсудить в собеседо­ вании с ними этот вопрос. Это было ими отклонено —почему? не мое дело. В ответ на это я отказался в разговоре с их предводите­ лем, господином Толлером, от ответственности за их идеи. Когда он из-за своего выступления по поводу всеобщей забастовки был арестован, я сразу же потребовал моего допроса в качестве свиде­ теля перед военным судом. Что я там говорил, дело особое. Его освободили. Следовательно, Вы неправильно информированы. На утверждение, что мое воспоминание о революции, забастовке и т. д. «искусительно» я, разумеется отвечать не буду. Я просто не понимаю Вас. Или —или! Или нигде не противодействовать злу насилием, но тогда —жить как святой Франциск и святая Клара,

495

или индийский монах, или русский народник (?)148. Все остальное обман или самообман. Для этого абсолютного требования суще­ ствует лишь абсолютный путь: путь святого. Или противодейство­ вать злу насилием, так как в противном случае сам становишься также ответственным за зло. Что именно гражданская война или другие виды насилия, как каждая революция, применяющая по меньшей, по наименьшей, мере это насилие в качестве «средства» для достижения цели, должна быть «святой», а необходимая обо­ рона в войне нет, остается для меня загадкой. Если бы поляки вошли теперь в Данциг и Торунь, а чехи в Либерец, то прежде все­ го следовало бы воспитать немецких ирредентистов. Это сделаю не я, ибо я по состоянию здоровья неспособен нести военную службу. Но каждый националист должен это совершить и преж­ де всего студенты. Ирредентизм —это национализм, применяю­ щий средства революционного насилия. Может быть, так это зву­ чит для вас более приемлемо, чем «война». Но именно это, я это имел ввиду и скажу также публично.

Я молчал с «вине» других в войне, не участвовал также в отвра­ тительном морализировании, одинаково отвратительном на обе­ их сторонах. Поэтому я теперь могу сказать: это копанье в чувствах вины, которое я часто встречаю, —болезнь. Совершенно такая же, как в области религии самобичевание, в сексуальной —мазохизм. Политика последних двух лет была преступной, не потому, что она была военной политикой, а потому, что была безрассудной и лжи­ вой. Наша довоенная политика была глупой, а не этически непри­ емлемой, об этом не может быть и речи. На этом я стою. Незави­ симо от того, поймем ли мы друг друга или нет, благодарю Вас за Ваше письмо и за серьезность Ваших убеждений» (13.11.18).

* * *

Мы возвращаемся в нашем рассказе к более ранним событиям. Поздней осенью 1917 г. Вебер опять поехал в Вену, на этот раз по личному делу. Венский университет хотел пригласить его в каче­ стве преподавателя. Когда незадолго до войны мюнхенские кол­ леги спрашивали его, не хочет ли он занять должность доцента, он категорически отказывался и был очень взволнован, почувствовав, что его жена считала такую попытку желанной: «Ужасно, что вы все еще не можете отказаться от мысли о моем возвращении на кафедру!» Теперь дело обстояло иначе. Дурные воспоминания подавлены, он сознает, что его работоспособность теперь более устойчива, чем была в то время. Попытка работать в прекрасном городе привлекает его, к тому же после войны ему все равно при­ дется искать постоянного заработка. Переговоры свидетельству-

496

ют о всесторонней, неограниченной готовности идти навстречу, ибо Венскому университету недостает значительных учителей. Все будет соответствовать его желаниям, объем и характер своей дея­ тельности он определит сам —пусть только приедет. Он тронут, решает попытаться и соглашается на должность ординарного про­ фессора в летнем семестре 1918 г.

Однако он с самого начала чувствует, что надолго уехать из Германии не сможет и полностью выполнять все обязанности сво­ ей должности ему не удастся. В апреле за несколько недель до на­ чала семестра Вебер переезжает в Вену. В прекрасном городе мед­ ленно начинается весна. Несмотря на обременяющую город тяжесть, радость и красота все еще кажутся смыслом жизни. Все улыбается ему: мягкая, почти по-южному прелестная местность, предупредительность коллег и общая любезность. Он встречает знакомых ему политиков и государственных деятелей и вновь ощущает, насколько они, в отличие от берлинцев, лишены долж­ ностной надменности, открыты и общительны. Днем он спокой­ но работает в библиотеке, вечером время от времени ходит в те­ атр. Долгое время отсутствовавшее питание, содержащее белковый продукт, способствует хорошему самочувствию и силе. Жизнь опять обновилась. Однако вскоре в это с благодарностью воспри­ нимаемое каникулярное существование вторгаются обремени­ тельные обязанности. Посещения коллег по факультету. Вебер не отказывается от этого, ибо он с давних пор считал необходимым соблюдать общественные и коллегиальные отношения. Но вско­ ре проявилась обратная сторона большого города: каждое посеще­ ние является всегда путешествием с недостаточно удобными сред­ ствами сообщения, затем множество лестниц и беспредметные разговоры; за много лет он отвык от такого рода скучных и излиш­ них формальностей: «Я безумно замучен ходьбой и стоянием в трамваях. Если так пойдет дальше, то с вопросом преподавания скоро будет покончено. Эти визиты ужасно обременительны. Я этого не выдержу».

И вообще сама техника быта, от которой здесь его никто не освобождал, требовала затраты многих сил, —а затем и бюрокра­ тическая рутина. Уже до начала семестра он почувствовал, что это не пойдет. Первые лекции после почти 19-летнего перерыва также потребовали большого напряжения. Под заглавием «Позитивная критика материалистического понимания истории» он сообщал свои исследования по социологии религии и свою социологию го­ сударства. Кроме того, приходилось вновь входить в русло лекций, и он определяет качество своего преподавания как «среднее». Од­ нако рост числа слушателей с каждой лекцией вскоре показал, что он не утратил харизмы учителя. Через некоторое время он стал чи-

497

тать в большой переполненной аудитории, причем около трети слушателей были зрелыми людьми: политиками, чиновниками, доцентами. Его лекции стали «событием».

После Троицы среди слушателей сидела и его взволнованная и напряженно слушающая жена. Он обычно говорил на религиозно­ социологическую тему 2 У2 часа без перерыва, пока в красивом зале с панельными стенами не начинало темнеть. Он еще не вполне восстановил стиль лекций. То, что он предлагал, было скорее ув­ лекательным художественным произведением, конструктивно полностью подчиненным чрезвычайно богатому материалу, плас­ тичному при сопоставлении самого далекого: Востока и Запада. Ход мыслей почти всегда достигает пункта, из которого далекое внезапно бросает новый свет на знакомые всем проблемы совре­ менности. Так, например, он показывает, посредством каких представлений индийская кастовая система создавала антирево­ люционные убеждения, а затем параллельно рассматривает про­ тивоположные основы веры в современном европейском социа­ лизме. Вебер сохраняет чисто научный тон и сообщает свободное от оценочных суждений эмпирическое знание. И все-таки чувству­ ется его внутреннее волнение. Когда его спрашивают о причине этого, он только говорит: «Сами факты ведь так поразительно ин­ тересны». Как он выразил это в «Предварительном замечании» к первому тому своих «Статей по социологии религии: Развитие су­ деб человеческих... потрясает, зажигая пламень в его груди. Каждая из этих гипертрофированных свободных лекций, требующих столь же концентрированного знания, сколько фантазии, изнуряет силы. У жены опасения смешиваются с воодушевлением. Это он, конеч­ но, долго выдержать не сможет. Действительно, после каждой та­ кой пространной лекции Вебер чувствовал полное изнеможение. После того как еще в коридоре, терпеливо удовлетворены все, за­ дающие ему вопросы, он молча идет к «Серебряному ручью». Хо­ рошая еда и сигара постепенно восстанавливают его силы и уве­ ренность в том, что он выдержит и на следующий день. Но затем он неимоверно пересиливая себя, говорит: «Так я должен был бы читать лекции ежедневно, если хотел бы быть профессором». Жена возражает ему, что и пение Тристана невозможно ежедневно и что его чтение лекций совершенно неакадемично по своему характе­ ру, и он ими слишком балует студентов.

Коллеги и начальство стремятся всеми способами повлиять на его решение остаться в Вене. Труднее всего было противостоять просьбам молодежи, в том числе и молодых ученых, стремящих­ ся видеть в нем духовный центр. Он колебался и предложил про­ сящим обратиться в другую инстанцию: «Моя жена управляет мной». Она же с самого начала считала, что пребывание в Вене

498

должно остаться «приключением», ибо этот человек должен быть при всех обстоятельствах в Германии. Тем временем к нему с на­ стойчивой просьбой обратились как философский, так и юриди­ ческий факультеты Гейдельберга преподавать там хотя бы часть учебного года. Только бы выдержать этот семестр! Новое круше­ ние было бы гибелью. Что оно возможно, показывает хотя бы сле­ дующее событие: в свободный день Веберы предприняли прият­ ную прогулку на Каленберг. Вебер наслаждается прекрасным видом на большой город, широкую реку и мягкие линии лесных вершин, за которыми вдали встают высокие горы. Он весел и вос­ хваляет «мягкую красоту» и немецкий характер этой картины. Ве­ чером они идут через покрытые созревающими зерновыми холмы к трамваю в одном из предместий. Но Вебер чувствует себя уже в изнеможении, прежде чем доходит до остановки, и внезапно ста­ новится мрачным. Он вспоминает, что забыл послать в аптеку ре­ цепт на снотворное. К счастью, рецепт оказался у него с собой. Однако сегодня воскресный вечер и знакомая аптека закрыта. Они идут дальше, наконец находят другую аптеку, работающую ночью, однако фармацевт отказывается принять рецепт без врачебного подтверждения. Вебер не знает ни одного врача, к тому же уже очень поздно. Усталый и взволнованный, он приходит в отчаяние. Завтра большая лекция, —ночь, конечно, будет бессонной, завт­ ра он будет совершенно неспособен прочесть лекцию - перенес­ ти ее он, однако, не может —«лучше бы мы не отправлялись на эту проклятую прогулку, и эта глупость идти пешком —теперь я, не­ сомненно, опять заболею!» Все попытки успокоить его не помо­ гают. После полуночи жена оставляет его, чувствуя себя в полной беспомощности и в отчаянии. Вдруг она неожиданно находит не­ сколько таблеток своего снотворного —какое счастье! Ее муж сра­ зу же освободился от своего страха, он уже улыбается. Теперь он заснет. И он действительно засыпает, и на следующий день на своем посту.

Но решение твердо. В середине семестра Вебер подал проше­ ние об отставке, обещав в будущем приезжать в течение семестров в Вену в качестве свободного преподавателя. Он душевно успоко­ ился; привычка к лекциям также ощущалась, но его многие при­ глашали, и ожидая значительных политических разговоров, он не отказывался. Это и другие трудности, связанные с условиями боль­ шого города, еще несколько раз приводили его к грани опасных проявлений раздражения. В конце концов, он сделал все, что тре­ бовалось, даже прочел сверх того для офицеров доклад о социализ­ ме и в течение последней недели ежедневно преподавал и участво­ вал в диспутах. В фельетоне одной венской газеты отражено впечатление от его деятельности в качестве преподавателя. Он сер-

499

дито отмахнулся от этой «театральной рецензии», но некоторые фразы из нее представляют интерес как впечатление человека со стороны: «Этот ученый, высокий, бородатый человек, похож на немецкого каменотеса ренессансного времени. Только в глазах нет непосредственности и чувственной радости художника. Его взор идет из глубины, из скрытых ходов и уходит в даль. Внешности ученого соответствует и его манера выражения. Ей присуще нечто бесконечно пластичное. Здесь перед нами почти эллинский харак­ тер видения. Слова по своей форме просты, в их спокойной про­ стоте они напоминают циклопические квадры. Если же в центре изложения появляется личность, она сразу же становится мону­ ментальной, каждая черта как бы высечена в мраморе и дана в яр­ чайшем освещении. Время от времени изложение подчеркивает­ ся легким движением руки. Тонкая и узкая, с сужающимися пальцами и несколько упрямым большим пальцем, она скорее предполагала бы натуру Петрония, чем ученого. Со времени Ун­ гера, Лоренца фон Штейна и Иеринга на лекциях ни одного ака­ демического преподавателя юридического факультета Вены не собиралось столько слушателей, как на лекциях Макса Вебера. Но эта чрезвычайная привлекательность вызывается не только рито­ рическим мастерством ученого, и не самобытностью и строгой объективностью хода его мыслей, а в первую очередь способностью пробуждать чувства, дремлющие в душах других. Каждое слово свидетельствует о том, что он ощущает себя наследником прошло­ го немецкого народа и полон сознания своей ответственности пе­ ред потомками».

* * *

Летом бремя войны стало чувствоваться в Вене сильнее. На ав­ стрийском фронте дело обстояло плохо. Наступление против Ита­ лии не достигло успеха. В армии и в стране голодают. К голодаю­ щим относятся и некоторые профессорские семьи. Их кормят в общественных столовых, а свою поношенную одежду они почи­ тают за честь. Не получающие достаточного пропитания чинов­ ники засыпают у своих столов. По улицам крадутся нищие. Чув­ ствуется приближение катастрофы. О своем пребывании в Вене Вебер пишет следующее:

«Я уже 8 дней в городе, находящемся в волшебной красоте вес­ ны; был только что в придворной опере, затем на заседании фа­ культета, в Пратере. Ежедневно провожу много часов в библиоте­ ке, думаю о своем предстоящем существовании. Оно будет во всяком случае очень одиноким. «Общественные связи» замерли и здесь. По вечерам все рано ложатся, только к вечеру кафе, как все-

500

гда, привлекают посетителей. Желудок доволен, что избавился от немецкого картофеля. О нем нет и речи, я даже не видел его здесь. Тот, кто может платить, ест яйца, мясо и теперь весенние овощи. Я все время сыт —тело радуется большому количеству белка. Правда, цены фантастичны! Квартира прилична, прежде всего чиста. Перед окнами зеленеют деревья, они почти полностью за­ крывают скучные задние фасады домов. Очень тихо. Погода теп­ лая —при ходьбе в пальто жарко, живем все время с открытыми окнами. Сегодня во второй половине дня или завтра начну делать визиты, что меня из-за здешних расстояний несколько пугает. Чувствую себя хорошо, это отрицать невозможно. Мозг пока вы­ полняет свою функцию, мне все нравится, надолго ли, вопрос, но пока нравится. (Пансион Балтик, улица Шкода 15, 14.4.18)».

«...Город по-прежнему волшебно красив, —как молодая весна, так и старое благородство улиц и дворов в их тяжелом барокко. Условия обременительны лишь в тех случаях, когда приходится иметь дело с «государством». Так, например, до сегодняшнего дня у меня нет денег, несмотря на все хитрости и уловки. Мне при­ шлось занять у фрау Гартман. Это почти невероятно. Также, ко­ нечно, неправильно была указана длительность моей лекции — часовая вместо 2-х часовой. Подобные неточности приняты. В библиотеках нет хороших каталогов, что значительно затрудняет пользование ими, в остальном очень удобное. И еще многое. И все-таки здесь хорошо, только надо читать лекции 5 часов и боль­ ше, а это для нервного человека невозможно без ощущения чрез­ мерной нагрузки. Но в этом семестре все должно обстоять впол­ не благополучно. Здесь Кленау, и мы провели вечер вместе. Во вторник исполняют его симфонию, в понедельник я буду слушать «Электру». Ибо здесь великий Рихард и дирижирует он сам. Затем

всреду или четверг, может быть, Моисеи. Видишь, я ничего не пропускаю. Теперь это еще возможно, позже, когда начнутся лек­ ции, будет труднее. В общем я живу очень хорошо. Суббота в пан­ сионе «день без хлеба», тогда едят яйца и радуются такому пово­ ду, ибо кукурузный хлеб —жалкая еда. Следовательно, программа дня такова: утром после чая в библиотеке, до 1/2 1, затем еда, за­ тем получасовый отдых, затем библиотека, с 3 часов до 6, затем кафе или прогулка , затем опять библиотека до 8 часов, Затем к Кломзеру или в столовую поесть, затем дома сигара (появившая­ ся благодаря «любезному содействию» редкая драгоценность!), затем спать» (19.4.18).

Елене Вебер ко дню рождения. «Здесь под моим окном у меня полный старыми деревьями внутренний двор, в нем птицы, в ос­ тальном мертвая тишина. Подобное бывает внутри города только

вВене. Я живу в 10 минутах от университета, который располо-

501

жен у «Ринга» напротив Придворного бургтеатра, на трамвае в сторону Пратера и т. д., у двери. Городской шум слышен только издали, и если бы не молодая супружеская парочка рядом, было бы совершенно «идеально». Я живу в мыслимо наиболее благопри­ ятных для здоровья условиях; только что пришел из Венского леса, где царит предвесенняя атмосфера —тепло и скоро пойдет весен­ ний дождь. Через 14 дней мы начинаем читать (лекции). Чего мы ждем от тебя и для тебя —ты знаешь. Оставайся такой прекрасной, сильной и живой в твоей любви, как было всегда и теперь также, и сохраняй радость жизни. Как ни страшно это время, оно и ве­ лико. Конечно: при этом наступлении каждый день думаешь о тех людях там, особенно о сыне Клары, который в самой гуще собы­ тий. Вообще каждое утро вновь «все еще» —это невозможно вы­ нести и становишься скованным и неспособным высказаться. Ты же почувствовала это во мне в Гейдельберге. И все-таки, если так должно было быть, то я благодарен за то, что пережил это с дру­ гими» (14.4.18).

Ей же: «Благодарю тебя за твое полное любви письмо. Здесь дела устраиваются приятно, то есть читать лекции мы начнем только со следующей недели, а пока мученье с визитами, которые меня очень утомляют при здешних бесконечных расстояниях. В остальном все очень привлекательно, старый город в украшении весны: по утрам меня будят дрозды из большого, похожего на парк двора со старыми деревьями под моим окном. Такое можно най­ ти внутри большого города только в Вене. Наслаждаешься яйца­ ми, мясом, песочным пирожным, замечательным кофе и вообще восхитительной кухней, если только можешь ее оплатить. Что ут­ ром всегда можно в кафе напротив университета съесть два яйца, у нас ведь невообразимо! Театр и опера расположены близко от моего дома, недавно слушал «Похищение»149 и скоро пойду смот­ реть «Лира». Прекрасны прогулки в Венском лесу, только до сих пор мне это редко удавалось осуществить; совершим это вместе с Марианной. Правда, «родиной» все это стать не может, да я и не мог бы осилить все требуемое от меня в условиях большого горо­ да, это я уже теперь ясно предвижу.

Да, политика в Эстонии и Лифляндии также не радостна и очень опасна и легкомысленна для будущего, а что будет во внут­ ренней политике, в высшей степени неопределенно. Людям с П О Л Я боя предстоит построить свое государство, как они хотят. Но если подумать о том, от чего мы сохранены, это кажется почти чудом, и тогда отбрасываешь всякий “пессимизм”» (2.4.18).

Из письма сестре: «... Здесь ликуют дрозды в прекрасном, ста­ ром, очень большом венском внутреннем дворе с парком старых деревьев, на которые выходит мое окно; а старый город украша-

502

ет их волшебное благородство в самую прекрасную весну на всех ее стадиях в зависимости от того, едешь ли ты по зубчатой же­ лезной дороге в раннюю весну Каленберга, остаешься в только что свершившемся цветении плодовых деревьев или в пышнос­ ти Пратера с его лугами, аллеями и весенним корсо. Состоятель­ ные люди здесь едва ли не слишком мало ощущают войну. Театр и опера, расположенные совсем близко от меня, очень искуша­ ют, они полны, и билеты бывают проданы уже за восемь дней до спектакля; общая элегантность сказочна, за фантастические цены можно фантастически хорошо питаться, как в мирное вре­ мя. Наслаждаешься лицезрением действительно поразительно красивых девушек, видишь очень красивые упряжки, хотя подоб­ ный джентельмену кучер фиакра с появлением автомобилей вы­ велся, и вдыхаешь насыщенное культурой человеческое суще­ ствование, в бюргерских слоях массивное, привлекательное своей жизнерадостностью, в высших слоях —усталое в своей утонченности, несколько утомленное в своей уютности. «Роди­ ной» это стать не может. Но проводить здесь 1/2 года каждые 2 года —меня бы устроило. В организационном отношении все слегка «расхлябанно» и уютно. И все неизлечимо. Отвечать за это —невозможно. Но один раз участвовать —очень соблазни­ тельно, если я это перенесу. Выполнять полностью все обязанно­ сти ординарного профессора я бы здесь, в условиях большого города, никогда не мог, это я вижу уже теперь, отчасти с разоча­ рованием, отчасти с облегчением, имея таким образом возмож­ ность с полным основанием вернуться домой...» «Итак, первая лекция также состоялась. Я читаю в понедельник вечером 2 часа (6—8), во вторник 1 час (7—8), в среду 1 (7—8). По вторникам и средам с будущей недели. В аудитории примерно 60—70 слуша­ телей, число которых, вероятно, снизится до 30—40 (по числу записывающих). Меня это отчаянно «изматывает!» Лучше 10 «докладов», свободно прочитанных, чем 2 часа лекций! По­ смотрим, выдержу ли я. Во всяком случае полная преподаватель­ ская деятельность для меня невозможна, об этом я могу судить по моему состоянию сегодня. Студенты довольно внимательны, не могу пожаловаться. Не справляюсь я с беготней, —визитами и т. п. Голова приходит в жалкое состояние и требует снотвор­ ного. И затем необходимость связно и громко говорить. И мысль, что они меня, ведь, не понимают. Короче говоря, это напряже­ ние, которое ни к чему не приведет. Говорил я «средне хорошо». 8 дней тому назад я говорил бы очень хорошо...

В остальном все прекрасно, весна —в понедельник вечером я был в Венском лесу наверху —красота старого города, и люди, даже аудитории и т. д. Но я ведь ученый, а по состоянию здоро-

503