Марианна Вебер - Жизнь и творчество Макса Вебера

их хозяйство. Когда вначале для этого хлама не было помещения, она забирала все к себе и занималась неприятной работой по из­ влечению того, что можно использовать, из груды грязного хла­ ма. Никакие усилия для нее не чрезмерны, никакая работа не нич­ тожна —пусть другие работают головами, она все еще хочет служить руками и ногами. Она много ходит для других и охотно берет на себя пробелы в общей работе. То, что представляется скучным более молодым, она совершает, по ее утверждениям, осо­ бенно охотно. Задачи, с которыми те еще не способны справить­ ся, например, воздействие на пьяниц, не желающих работать, или грубых мужей, она решает с наивной непосредственностью. Энер­ гичная филиппика «фрау городской советник» часто достигает успеха и вызывает уважение —многие решительно призываемые к порядку грешники видят, вероятно, в ней должностное лицо. Чем-то подобным она в конце концов действительно становится: Городское управление Шарлоттенбурга вводит ее в 1904 г. —пер­ вую женщину Пруссии —в Учреждение по попечительству о бед­ ных. Там она находит среди городских советников понимающих ее друзей и представляет им многое под новым —женским углом зрения.

Она энергично спорит с начальством, когда речь идет о наруше­ нии бюрократических требований в интересах отдельного челове­ ка. Она входит в попечительский совет «Бюргерского дома», ко­ торый служит неимущим старикам последним пристанищем в их существовании. Там действует запрет брать с собой собственную мебель. Елена находит это распоряжение бесчеловечным —жен­ щины действовали бы иначе, если бы обладали властью. Она тщет­ но борется против этого. Но один раз ей все-таки удается добить­ ся нарушения этого предписания, и престарелая пара принимается со всеми своими реликвиями. Ей никогда не представляется не­ важной судьба человека, и она не щадит усилий, чтобы защитить его и думать о его благополучии. С некоторыми из ее подзащит­ ных она неразрывно сближается. Как радует ее ощущение искры Божией в душах обездоленных! Но и ясное понимание, что суще­ ствует бесчисленное множество недостойных, помочь которым нельзя, не разочаровывает ее. Когда 16-летний воспитанник при­ юта вновь убегает от своего попечителя, она берет его к себе, за­ ставляет каждый день вставать в 6 часов и регулирует расписание его дня. Лишь через год она убеждается, что не может направить его на правильный путь. Ежегодно происходит спор с детьми, так как в разгар лета, когда все стремятся выехать из жаркого города, Елену нельзя уговорить —кто же будет именно в это время забо­ титься о нуждающихся? Ее часто огорчает, что чувство долга и служебной чести недостаточно устойчиво в это время года —и она

424

во всяком случае не хочет подавать дурной пример. Впечатление от ее деятельности оказывает большое влияние на ее сотрудниц и вызывает все время сочувствие ее детей. Марианна пишет об этом следующее: «... Что было бы невозможно, с чем нельзя было бы смириться? Только жизнь мамы казалась мне за пределами всякой возможности. Маленький дом беспрестанно дрожит от телефон­ ных звонков. Она ведь разрешает каждому обращаться к ней в любое время дня, с ней в сущности вообще всегда можно говорить, она считает невозможным быть недоступной людям хотя бы один час в день. Таким образом ее дом —голубятня для «бедных душ» и «благодарных любимцев». И то количество дел, какие эта старая женщина совершает с утра до 12 часов ночи вызывает такой стыд у нас, что я ей всегда шутливо говорю —жить с ней вместе невоз­ можно, так как при этом можно потерять всякое самоуважение. И она ничего не делает механически, во всех ее действиях пульси­ рует жизнь, все полно ее душой. И самое удивительное: несмотря на эту препятствующую душевной концентрации мелочную дея­ тельность, которая заставляет ее соприкасаться с такой нуждой, она открыта для красоты и радости и очень свежа в своей воспри­ имчивости. Это я снова пережила, когда мы вместе видели «Мно­ го шума из ничего» —этот молодой восторг от непосредственной чистой радости! Она действительно освобождалась этим от всех тягот. Она —святая, которая обеими ногами стоит в мире земно­ го и теперь, когда ее жизнь соответствует ее натуре, она радостно смотрит на мир и здорова».

И самой Елене Марианна говорила: «Я вновь почувствовала себя полностью погруженной в неисчерпаемое море твоей люб­ ви - есть только одна такая мать! Что самой никогда не стать та­ кой, правда, вызывает стыд. И если тебя иногда несколько попре­ кают за строй твоей жизни, то этим хотят только освободиться от того, чтобы быть раздавленным чувством своей неполноценнос­ ти. Да, так оно и есть. Что телефон управляет твоей жизнью, я, правда, не могу одобрить, это варварство. И что старая женщина, развлекая своих служанок, не ложится до 1 часа ночи —тем более. Но все остальное\»

Ей все время приходилось повторять, что она представляет со­ бой для людей, ибо сама Елена была очень далека от удовлетво­ рения своими действиями —как некогда, она и теперь ставила себе постоянно чрезмерные требования. В молодые годы, когда она с трудом справлялась с теснящими ее личными притязаниями и страстями, она часто мечтала о старости, времени свободы и внеш­ ней тишины. Теперь же ее собственная активность создает все новую борьбу и напряжение. Ее душа молода, но орудия уже не всегда повинуются требованиям ее воли. Восприимчивость памя-

425

ти ко все время наступающему новому слабеет. Она страдает от этого, как от личной вины: она все делает неправильно, старая голова больше ни к чему не годна и т. д. На физические страда­ ния она, улыбаясь, не обращает внимания —даже не хочет, чтоб ее спрашивали о них - но падение силы духа заставляет ее решить­ ся на последнее и самое тяжелое отречение.

Когда родные —взволнованные страданием Елены от ее состо­ яния - умоляют ее отказаться от части ее работы, она не соглаша­ ется. Это кажется ей, пока длится день, невозможным. Именно ее работу, непритязательную деятельность там, где другие оказыва­ ются неспособными, ведь никто не возьмет на себя. И она не хо­ чет согласиться с тем, что одно ее существование —эта никогда не направленная на себя сила любви —значит больше, чем ее дея­ тельность. Поэтому единственным выходом для облегчения ее на­ грузки сочли новую задачу, временный переезд в Ганновер к ее не­ женатому сыну Карлу, здоровье которого уже некоторое время было неустойчиво. Покинуть свой дом, свою работу, свой круг и привыкнуть к новым условиям жизни было для Елены тяжелой жертвой, но она была к этому готова и уехала весной 1914 г. на неопределенное время. Но до этого она отпраздновала свой день рождения.

В апреле 1914 г. Елена завершила свой 70-й год. Она стала дей­ ствительно старой женщиной, несколько согнулась. Ходить по твердо мощеной улице становится ей все труднее из-за тяжелой болезни ног. Но в остальном ее быстрые энергичные движения еще полны грации и силы. Гладко причесанные волосы остались каштановыми и иногда маленький локон падает на морщинистый лоб —озорство, которое и вообще озаряет ее серьезность. Большой нос благородной формы господствует теперь на узком овале и придает ему значительность. Глаза сияют сердечной добротой, а рот, придающий лицу грусть, когда он закрыт, способен еще ве­ село смеяться. Она легко возбуждается, темпераментна, подтвер­ ждает и отрицает с силой. Она старается понять и чуждое ей по характеру, новое, даже прометеевский протест Богу находит в ней место. Только скепсис, неприятие нравственного закона она, мол­ ча покачивая головой, отвергает. Когда ее что-либо захватывает, пламя молодости загорается на нежной белой коже, и каждая черта этого взволнованного лица свидетельствует о богатстве глубоко прочувствованного существования, а также страдания от собствен­ ной и общей недостаточности; страдальческое отречение и благо­ честивая покорность.

Подготовленный для нее праздник смущает ее скромность. Должна же она хоть раз почувствовать, что она значит для людей. Из посеянной ей любви для нее расцветает яркий чудесный букет —

426

это было паломничество. То, что не могли высказать слова, выра­ зили музыка и стихи. Круг друзей подарил ей золотое сердце в ка­ честве подобия ее собственного. Оно наполнено золотом - теперь она может жертвовать! Утром в кругу семьи поцелуи и объятья де­ тей, позже еще в темноте духовное пение сотрудниц Дома попе­ чения, затем заказанный младшим сыном Елены, офицером, во­ енный оркестр —депутация союзов и города, подопечные и друзья. Казалось едва ли не немилосердным так волновать юбиляршу, но как она могла устать, она думала только о том, как полными люб­ ви словами выразить каждому свою благодарность. Марианна пи­ сала ей позже об этом дне: «... Приятно было почувствовать, что в одном люди все-таки бывают справедливы и устройство мира ос­ мысленно —в том, что на любовь отвечают любовью. Правда, воз­ вращенная тебе любовь из худшего металла, чем твоя, это я твер­ до знаю. Твоя любовь истинно священна, так как она никогда не ищет своих интересов. То, что ты получаешь от всех нас, детей зем­ ли, с нашими эгоистичными нечистыми душами —это земное. Но и оно имеет прекрасный теплый блеск, и то, что мы тебя так лю­ бим и почитаем, оставляет свои следы и в нас».

Среди детей Елены, окружавших ее в тот день, не было только ее старшего сына Макса. Он был в отъезде на юге и не мог при­ ехать по важным причинам. Однако тем отчетливее он видел об­ раз матери. Он протянул ей сильную руку и то, что он мог выра­ зить письменно лучше, чем устно, —толкование ее сущности и судьбы —одарило ее так же щедро, как могло бы его присутствие:

Аскона, 12.4.1914. Милая мама! Мне, конечно, странно, что я теперь так далек от тебя, хотя мне трудно было бы устроить все иначе. И совсем нелегко сказать в такой чуждой обстановке то, что думаешь. Мне трудно поверить, что со времени моих самых ран­ них эрфуртских воспоминаний, связанных с тобой, прошла почти половина века - с тех пор, как я всегда видел в гравюре Сикстин­ ской мадонны (тогда «главное украшение» маленькой квартиры) тебя и в характерной нескромности в качестве младенца Иисуса на твоих руках —себя, а братьев и сестер —ангелами; когда для меня кроме родителей вообще существовали лишь тетя Монте, ди­ ректор правления железной дороги аЮ.131, «Софихен», Тидес. И когда ребенку все действия родителей казались так же понятны, как он сам был понятен им. Как бы все произошло, если бы мы навсегда остались в старом гнезде? Ибо очень многое из всех тех проблем, из того тяжелого, что случилось потом, было следстви­ ем перехода в берлинскую атмосферу, особенно после того как старые друзья первого времени, Фриц Эггерс, Юлиан Шмидт, Фридрих Кнапп, один за другим ушли из жизни, а Хобрехты по­ старели. Это исчезнувшее и забытое поколение бюргерства, исто-

427

рия которого никогда не будет написана, стоило того, чтоб его знали, и оно приносило в дом убеждения, образовавшие проти­ вовес чуждости атмосферы большого города, которая действова­ ла и на отношение детей, во всяком случае сыновей, к родителям, если дети были, подобно почти всем нам, нервными, легко под­ дающимися влиянию и склонными к замкнутости мальчиками. Первые тяжелые испытания в твоей жизни, также смерть Эленхен, я еще совсем не ощущал вместе с тобой, ибо интеллектуаль­ но я достиг зрелости рано, во всем же остальном очень поздно, как ты знаешь. Напротив, это было начало тех лет, когда дети, осо­ бенно сыновья, приносят родителям, в первую очередь матери, горе и заботы и становятся ей совершенно недоступны —и у меня это проявлялось значительно сильнее, чем бывает обычно, и зна­ чительно сильнее, чем ты, как я часто замечаю, сегодня помнишь; впрочем, вероятно, хорошо, что все это забыто! Потом пришло время студенчества и новые тяжкие заботы, как я хорошо знаю, обо мне, на которые я отвечал только отчуждением.

В эти годы часто случается, что подрастающие сыновья осо­ бенно не склонны открываться матери, так как они ощущают по­ требность быть «самостоятельными», и несмотря на это чувству­ ют свою недостаточность, знают, что забота и предупреждение матери вполне оправданны, и именно то, что она права, они не могут перенести. Я хорошо знаю, что в первые начинающиеся тогда трудные годы для тебя было большим разочарованием, что вернувшийся после отнюдь не во всех отношениях радостного времени студенчества сын был в очень незначительной степени, а вначале вообще не был тебе опорой. И меняться это стало лишь очень постепенно —и тогда не без того, что я нес вину за ряд легких и тяжелых ненужных обострений ситуаций и скорее затруднял, чем облегчал для тебя ситуацию вплоть до последних лет.

Но все же в конце концов все улучшилось, и если не ты, то я познал на себе в определенной мере все счастье и тепло, возник­ шее вследствие этого внутренне и не только запомнил это на всю жизнь, но и еще одно: То, что более 20-ти лет цветет между мной и Марианной, никогда не сложилось и не выросло бы, если бы я не познал твою жизнь, тяжкую вовне, прекрасную внутри, как это мне удалось тогда. Ибо я легко мог стать совсем другим человеком. Позволь передать тебе благодарность за это прежде всего от Ма­ рианны. И у других твоих детей, поскольку они были моложе и не сразу пережили многое с таким же сознанием, это происходило, не одинаково, но у каждого пришло раньше или позже, у каждого по-другому, для каждого в его жизни и его столь различных про­ блемах вело в том же направлении. Вероятно, редко какой-либо

428

матери приходилось воспитывать столь различных и трудных де­ тей, детей, для которых гармоничность в общении друг с другом была так затруднена. Однако если ты оставишь в стороне некото­ рые проявления напряжения, которые и теперь еще не вполне ус­ транены, но в сущности не имеют никакого значения, если сбро­ сить со счетов то, что принесли каждому неизбежные или самим созданные судьбы —то, обозревая их существование, ты должна, глядя назад, сказать: все они жили и живут, и будут дальше жить так, как стоит прожить жизнь.

Поэтому этот день со всеми воспоминаниями прошлого труд­ ного времени и всеми мыслями о внешних и внутренних труд­ ностях, которые всегда возникают вследствие данных условий и несколько сложного своеобразия всех участников, все-таки день очень большой радости. Для меня, во всяком случае, надеюсь, что и для тебя. «Она делала, что могла» —применимо к часто трудным, в последнее время вдвойне трудным отношениям к на­ шему отцу. Сегодня все мы несомненно оцениваем его справед­ ливо, после того как все тяжелые столкновения забыты, радуем­ ся тому, каким он был в своем, необычном прочном и чистом бюргерском понимании; мы знаем, что надломы в его жизни были трагедией всего его поколения, которое никогда не могло осуществить свои политические и иные идеалы, никогда не ви­ дело свои надежды свершившимися и воспринятыми молодым поколением; оно утратило прежнюю веру в авторитеты и всетаки продолжало авторитарно мыслить по ряду вопросов, по которым мы уже так мыслить не могли. Его жизнь была бы тя­ жела без твоей, несмотря на все противоречия постоянно бодр­ ствующей любви. И я думаю, если —случайно —ряд тяжелых испытаний выпал ему именно на последние годы жизни (соб­ ственно, скорее полное их осознание), то сегодня он думал бы так же, он знал это и тогда.

Но с тех пор пришло многое в безграничном богатстве, в совме­ стной жизни с дочерьми и внуками и в необозримой работе вовне. Если ты теперь на время ее прервешь ради человеческого долга, и часть ее окончательно передашь в другие руки, —знаю, что это очень трудно и боюсь, что ты в этот день будешь не столько с ра­ достью вспоминать прошлое, сколько с известным опасением глядеть вперед в будущее. Но подумай о том, как важно, что ты внутренне способна вообще принять такое решение, что мы внут­ ренне решились ждать этого от тебя!

Какая женщина в таком возрасте нашла бы силу это совер­ шить? По сравнению с этим отдельные моменты и все остальное ведь мелочи: то, что у тебя была такая воля и ты использовала ее, решает. Но несомненно одно: Ты станешь этому сыну тем, чем ты

429

Глава XVI

Служба

Продуктивная сила и активность Вебера невзирая на периодиче­ скую усталость теперь так постоянны, что иногда кажется, что только мрачные воспоминания о тяжелой болезни препятствуют его полному выздоровлению. Близкие ему люди часто думали: «Хоть бы его подхватила какая-либо большая волна и поставила в центр жизни!» Лето 1914 г. господствовало во всем своем вели­ колепии. Академическая молодежь устроила в теплую Иванову ночь праздник в горном лесу. Увенчанная сводом огромных дере­ вьев лужайка освещена факелами. Они играют здесь художествен­ но совершенно комедию Шекспира и затем прыгают через костер. Зрители прижимаются к теплой земле леса. В июле проректор уни­ верситета Эберхард Готейн дает праздник в Шветцингене: вновь открытое веселье и отточенные остроты всемирного поэта звучат в устах и жестах сияющей юности. При праздничном послеобеден­ ном солнце перед греческим храмом в качестве фона —впечатле­ ние было едва ли не сильнее, чем при освещении факелами, и празднество беспрепятственно завершилось на аллеях княжеско­ го парка. Люди двигались легко и свободно в сиянии лета, доволь­ ные своим мусическим духом - земля была прекрасна.

Некоторое время спустя - в последнее воскресенье июля «зал» Вебера был полон частично теми же людьми: молодыми и стары­ ми друзьями, но теперь под иным созвездием. Они теснились, никто не обращал внимания на другого. Зло —убийство в Сарае­ во —породило новое зло —каково будет его значение? Все после­ днее десятилетие грозит беда. Однако дух еще изменяет различные возможности развития мира; ведь облака войны уже не раз нави­ сали так же грозно и устранялись; быть может, удастся и на этот раз. Люди еще играют ужасом, лишь отчасти отстраняя его; разве освобождение от напряжения, неистовство элементов, приключе­ ния, крах упорядоченного мира —разве это не будет одухотворя­ ющим и не освободит скованные силы?

431

Да, что бы в предчувствии не потрясало души, возможность и действительность разделяет бездна, и никакое предчувствие не преодолевает ее. Все эти напряженные люди окружают в эти часы Вебера —ему задают бесчисленные вопросы на все темы и час за часом ждут его ответов. Свое самое значительное детское пережи­ вание, начало войны 1870 г., он перенес в то же время года в том же помещении. Вспоминая, ему кажется, что тогда настроение было другим: торжественнее и праздничнее. Решения еще ведь нет и еще можно играть с судьбой. Однако одно уже сегодня очевид­ но: эта молодежь, которая до сих пор искала форму и содержание своего бытия в стороне от целого, готова, служа, принести себя в жертву этому целому. Никто не оскверняет свое намерение сло­ вами. Но чувствуется: никто из этого созданного духом и красо­ той круга не сочтет, что его слишком жалко для жертвы. Никто не прощался, но через неделю они были рассеяны по всем странам.

* * *

Час настал, час непредполагаемого величия. Правда, внешние со­ бытия не кажутся в маленьком городе особенно значительными. На рыночной площади между церковью и ратушей собираются, чтоб узнать новости, почти только одни жители старого города. Слова о жертве и силе не раздаются. Люди стоят тихо и тихо рас­ ходятся. И все-таки это час высшей торжественности —час отка­ за от себя, общей готовности служить целому. Горячая любовь к общности ломает границы Я. Все становятся одной крови, одной плоти, объединенными в братство, готовыми уничтожить в служе­ нии свое Я. На обратном пути Веберы проводят несколько минут на старом мосту; сияющий летний день придает всему вокруг со­ вершенство. Вечернее солнце пламенеет как пожар в окнах, рас­ положенных на склоне гор домов, высокое небо дарит реке свою нежную синеву. Земля блаженно покоится в своей красоте. Но скоро она будет напоена кровью тысяч. Глаза молодежи, ко­ торые восхищаются ей и еще не знают всего ее богатства, она по­ грузит во мрак, как и летнюю роскошь зрелой мужественности. Человек стоит в ужасе на краю действительного. И еще глубже, чем судьба молодых, потрясает судьба мужчин, которые, зная и безмолвно, движутся с высоты жизни во тьму.

* * *

Но теперь к делу. Каким оно окажется. Вся предшествующая жизнь бледнеет. То, что еще вчера было осмысленно и важно, се­ годня уже не таково. Каждый ищет новых форм деятельности и

432

службы. Найдет ли он их? Вебер уже давно выведен из числа во­ еннообязанных, ему 50 лет, он высок и силен, но неспособен к длинным переходам. То, что он не может выступить во главе роты

впоход, глубоко его огорчает: «Быть может, я наиболее воинствен из твоих сыновей —то, что судьба и переживание этой —несмот­ ря на все —великой и замечательной войны оставляют меня здесь

вбюро и так «проходит мимо меня» я отношу ко многому друго­ му. Жизнь и так приносит всегда разное, ради чего стоит ее про­ жить». Он сразу же обращается к гарнизонному командованию, ему поручают должность дисциплинарного офицера при резерв­ ной лазаретной комиссии и так как в данное время не было дос­ таточных резервов, также устройство резервного лазарета в Гей­ дельберге. Вебер, не задумываясь, берется за дело и сидит в первый день мобилизации с 8-ми часов утра в бюро. «Мой слу­ жебный день составляет 13 часов, может быть я все-таки попаду еще в крепость или что-либо подобное; совершать походы я, к сожалению, не могу и поэтому не могу быть использован на фронте, с чем очень трудно мириться».

Втечение десяти дней должны быть готовы несколько боль­ ших лазаретов. Предъявленные планы и указания в полном бес­ порядке, ничего не подготовлено. Заключенные 20 лет тому на­

зад договоры о поставках непригодны. Вебер целыми днями ведет переговоры с возмущенными ремесленниками, которые по прежним ценам не могут предоставить требуемое. Веберу прихо­ дится самому заниматься всем, и он бросается в лихорадочную деятельность, чтобы решить задачи, которыми он никогда не за­ нимался. Тысячи предметов для ухода за ранеными должны быть получены по возможности быстро и недорого, принимая также во внимание продукцию местного ремесла. Его окружает все то неизвестное, которое должно быть без шума на месте, когда оно нужно, —вплоть до поварешки и поварихи, которой она нужна. Вебер достает моментально даже кухонную утварь —все то, к чему он обычно не имеет никакого отношения, в котором он ничего не понимает. Стремительность первых недель очень его утомила —выдержит ли он? Он очень раздражителен и когда на­ чальство или ведомства препятствуют его неудержимой активно­ сти, становится неудобным. Например, при установке телефона в одном из лазаретов интендантство в Карлсруэ потребовало обо­ снования этого, запрос возвращается с замечанием: «Подлинно: Нормальные люди знают, для чего нужен телефон, другим я это объяснить не могу». Когда то же ведомство потребовало несмотря на спешность сначала перечень всех необходимых предметов для непредусмотренного лазарета, Вебер покарал бюрократизм те­ леграммой длиной в метр. Так же он раздражается при ненуж-

433