Марианна Вебер - Жизнь и творчество Макса Вебера

Глава XIII

Прекрасная жизнь

Весна 1910 г. опять принесла изменение рамок жизни. Адольф Гаусрат закрыл навек усталые глаза осенью 1909 г.; его наследники пришли к решению сдать в наем старый дом семьи,' построенный Фридрихом Фалленштейном. Эрнст Трёльч и Макс Вебер заняли отдельные этажи. Въезд в этот дом ее детей был исполнением ду­ шевного желания Елены. Она все время тосковала по родительс­ кому дому, в котором некогда заключалась вся поэзия ее юности и больше, чем это: который охватывал все образы ее жизни. Пока ее мать была жива, она наслаждалась здесь на ежегодных канику­ лах обществом близких и укрепляла корни своего существа. Ее со­ стоящая в браке с Гаусратом сестра Генриетта и их дети были час­ тью ее существа. А с въездом в дом сына она вновь обрела этот дом. Она отпраздновала это с бодрой силой.

Елене было 66 лет —долгая, полная все новых задач и борения жизнь лежала между ее юностью и теперешним временем. Каж­ дый, кто видел милую старую женщину с каштановыми, разде­ ленными пробором волосами под черным кружевным платком и прозрачно бледным, но строго очерченным лицом, быстро под­ нимающуюся и спускающуюся по лестницам, разбирающую ящи­ ки и сундуки и копающуюся в саду, наслаждался, восхищаясь ее стальной, духовно поддерживаемой силой. Ах, если бы источник этой активной жизни мог вечно струиться, как источник на воле - мысль, что ее не будет, невозможно себе представить. Она раду­ ется жизни, но всегда готова к концу и отдает себя полностью в руку Божию.

Дом также постарел и видел много тяжелого —для Елены он преисполнен духом умерших. Широкие лестницы, обращенные на юг, торжественно высокие комнаты так же прекрасны, как неког­ да, и наглядно представляют ей широту замысла строителей дома. И окна отражают очаровательную картину местности: мягко под­ нимающиеся горы, покрытые лесом, торжественные руины, уют-

374

ные дома, окружающие материнское лоно готической церкви, блестящую реку и поднимающийся над ней мост. И каждый раз, когда утреннее солнце победоносно прогоняет туман по долине реки, Елена видит в этом глубокий символ: победу небесного све­ та над мраком земли.

В палисаднике посаженные отцом «айланты», китайские ясе­ ни, поднимают еще свои совершенные по форме кроны, перис­ тая листва со светло-зелеными пучками плодов украшают выра­ зительные ветви. Теперь они доходят до крыши дома. Позади в горной части сада катальпы с толстыми стволами еще покрывают­ ся каждым летом бархатными зелеными зонтообразными листья­ ми и ароматной белой пеной цветов. Вдали в вырытом на склоне горы гроте с плотной завесой плюща еще журчит веселый ручей — львиный колодезь. Елена пьет из него при каждом отъезде, чтобы быть уверенной в возвращении. Властно протягивают старые де­ ревья, посаженные дедом, свои ветви через весь сад, их корни уже не могут напоить все ветви новой влагой. Самшитовое дерево того же времени превратилось в шишковатый кустарник, похожий на мирт, и, вечнозеленый, он придает саду южную окраску. Перед этим кустарником стоит античный жертвенный камень. На нем высечена ода Горация и имена прежних жителей дома: Гервинус, Э.В. Бенекке, Гольдшмидт, Гаусрат —все известные ученые. Над камнем склоняются ветви двух посаженных Гаусратом красных буков, которые еще в полной силе осеняют место.

Чета Веберов впервые владеет землей. Корни их жизни уходят глубже в земную жизнь. Прелесть весны ощущается интенсивнее, чем раньше. Сначала ее предвещает нежный зеленый покров по­ чек у холма замка —особенно это красиво, пока сквозь них еще пробиваются стволы и ветви деревьев и почва леса. Затем в пали­ саднике открывают свои чаши цветы магнолий. Из верхних окон можно смотреть в их глубину —какое чудо! из таинственных твор­ ческих сил уродливого темного земного царства свет извлек такие небесные образы! Затем на склоне горы в сторону дороги фило­ софов вспыхивают в своем подвенечном уборе старые плодовые деревья. Каждая весна дарит такую радость; что Марианна удер­ жала об этом в памяти, сказано в следующих словах: «Над садом лежит первый зеленый покров. На четыре недели раньше, чем обычно. Подснежники уже выскочили и удивляются. Становится страшно за эту дерзкую любовь к жизни и все-таки радостно, и сама чувствуешь себя молодой, благодарной и готовой цвести. На подоконниках в зале —благоухают выращенные нами самими в этом году гиацинты».

«Сегодня рано утром мы посадили внизу у кустов на склоне примулы и МапепЫйтсЬеп, чтобы там не было так голо. Но, ой,

375

идет снег! Старый господин там наверху или тот, кто его замещает в управлении миром, опять ведет себя неразумно. Сначала он вы­ зывает все цветение и почки на три недели раньше, чем полага­ ется, а потом вспоминает, что мы в этом году получили не всю зиму. Все выглядит грустно, магнолии черны, тюльпаны опусти­ ли головки. Если будет еще одна такая морозная ночь, как про­ шлая, то почернеет и трава».

«В саду медленно растут новые саженцы. Мы уделяем самши­ товому дереву много внимания и воды и ежедневно проверяем, живо ли оно. Первые листья красных буков развевают свою корич­ неватую листву на фоне блекло-голубого неба. Горный склон си­ яет в снегу цветов, а потом приходит сирень».

«Прекрасный пасхальный день! Теплое солнце и мягкий шелест цветущих деревьев. По дороге уже несется пыль. На нашей гряд­ ке открылись желтые и красные тюльпаны, совсем как пасхальные яйца для послушных детей. Если бы мы могли вместе радоваться этому! Можешь ли ты вспомнить за долгие годы такую сияющую весну? Я не могу. Здесь сплошное упоение и изобилие. Все рас­ цвело сразу и уже склоняется к ярким летним цветам. Я все время ощущаю весеннее неспокойствие, меня все время куда-то несет вдаль. Подарком для меня было, что Макс —я его не ждала —за долгие годы совершил со мной в свое 50-летие хорошую прогулку в наш весенний лес. Мы поехали по горной железной дороге до КбшдБвШЫ и прошли через КоЬИкЛк устью Неккара. Там наверху лежал еще нежный зеленый покров на буках и золотой свет в лесу. Почему только мы, люди, не можем, как деревья, обновляться каждую весну? Впрочем, Макс выглядел гибким и молодым».

«Здесь со вчерашнего дня лето, и балкон становится прекрас­ ным местом отдыха. Соловьи завораживающе поют по ночам, си­ рень благоухает, ручеек журчит; все прекрасно в своей расточи­ тельности. Мы разбили грядку и посеяли также горошек и фасоль».

Сегодня у нас были Гундольф, Зальц, Груле, Радбрухс и Ясперс. Мы сидели на пледах в саду и позже в виноградной беседке. Гун­ дольф читал нам стихи и был полон всяких выдумок. Он может занять целый круг людей своей одухотворенностью и весельем. Мы почти не говорили, только вместе наслаждались весной».

Вебер пишет в начале лета Елене: «Здесь при пасмурном небе все великолепие весны; в лесу поют соловьи. Вечером мы сидели при луне у Львиного колодца, за чайным столом сидел Трёльч со своим другом, который играл на скрипке и пел, —и мы были очень счастливы»

В старомодных комнатах тоже царит красота. Особенно пре­ красен большой зал со старой мебелью и гармонично сочетаю-

376

щимися красками: темно-зеленые стены, голубой ковер созда­ ют единство старых и новых вещей, и живые фигуры выглядят как движущиеся образы на этом фоне. Приобретенная в Риме копия дельфийского Возницы тихо стоит на страже, он изобра­ жает, по-видимому, раба, но сначала он подавляет, такое вели­ чие исходит от него. Три почти доходящие до пола окна пропус­ кают сквозь сплошные стекла всю местность, а если выйти из средней двери на широкий, поддерживаемый колоннами бал­ кон, то тебя охватывают лучи солнца и смеющееся изобилие благословенного места земли, которое природа и человеческие руки превратили в картину. Кто здесь впервые видел, как ухо­ дящее за реку солнце окрашивает красноватый песчаник руин замка пурпурной жизнью или как благоухающий покров сентяб­ ря облагораживает все краски и линии, чувствует глубокое вол­ нение. Когда Георг Зиммель впервые испытал это впечатление, он сказал: «Это слишком прекрасно, с этим жить нельзя». В этом окружении чета Веберов могла ежедневно проводить свободные часы и ни в чем больше не нуждалась. «Здесь в солнечном доме с прекрасным видом и зарослями в тени так легко грезить и су­ ществовать, как растение, лежа на солнце. Правда, основатель­ но творить головой было бы еще лучше... Тяжесть судьбы научи­ ла просто беззаботно отдаваться солнечному теплу и аромату цветов. Для этого не нужны сильные впечатления. Ах, как мож­ но когда-либо оторваться от этого балкона с красными гераня­ ми и фиолетовыми петуниями».

«Ты удивляешься, что я еще больше, чем ты, привязан к дому? Это зависит от нашей сущности. Я ощущаю не столько пиетет, сколько очарование красоты, с которой мне дано жить и которая наполняет своей сладостью все мои сосуды. Я больше, чем ты, свя­ зан с земным, ты равнодушнее ко всем явлениям. Я люблю их и нуждаюсь в них. Ты же свободна от их искушения».

Вебер, поскольку он не любит в периоды работы много хо­ дить, так как это его быстро утомляет, занимается днем немно­ го садом и проводит вне дома длинные летние вечера, грезя: «Макс уже не утверждает так уверенно, что он, собственно го­ воря, так же охотно жил бы на главной улице и лишь ради меня остается в дорогой квартире, он постепенно привыкает к саду. В течение 14 дней он ежедневно занимается беседкой роз, удив­ ляюсь, как он ее еще не изрезал; но к счастью молинии и дереза выпускают все новые усики, которые надо срезать или привязы­ вать, и розы, которые великолепно цветут, также нужно направ­ лять на верные пути. Надеюсь, что он постепенно расширит сферу своей деятельности, но до горы мне, к сожалению, пока не удается его довести».

377

И в зимней тьме, когда больше, чем летом, смысл существо­ вания составляет собственная деятельность, сияют освященные красотой часы. «Большая елка в величии ее тихо сияющего укра­ шения свечей в праздничном помещении, благоухающие цветы, подаренные милым, и душевная тонкость Берты, и счастье Линхен - было так тихо и прекрасно. Затем мы сидели на софе и на­ слаждались “Фаустом” и нашим теплом: “Неописуемо высокие творения прекрасны, как в первый день”».

* * *

Друзья и клиенты разного рода приходят еще чаще, чем раньше. «Наша жизнь полна до краев, ежедневно гости, по крайней мере одна ищущая душа. Часто несколько: одиноко живущие женщи­ ны и девушки, молодые ученые, старые друзья, все приходят сюда. Великолепие рамок —радостный балкон, а сзади сад в тени, да­ рят усладу. Все это прекрасно, но отчасти становится работой. Приходят и люди, которые не нуждаются в помощи, а дарят ее: недавно был Стефан Георге, который все еще в своей человече­ ской простоте, которая так контрастирует с его сложными, торже­ ственно патетическими творениями —остается для нас загадкой. Очевидно его привлекает Макс, как источник знания действитель­ ной жизни нашего времени —Максу стал другом и Гундольф, са­ мый значительный ученик Георге» (дек. 1910).

Вебер сам юмористически описывает один, особенно богатый посещениями день: «Вчера меню было следующим: Хорошо спал до восьми. С 1/2 11-го: Готтль остался к завтраку и пробыл до при­ хода машинистки в 2 часа, которая оставалась до 3/4 4-го; когда она уходила, пришла Лина Радбрух, с ней tête à tête112 за чаем с пи­ рожными до 1/2 5-го, затем + Гундольф и Зальц (чай, варенье, много пирожных, следовательно, вчетвером до 1/4 6-го. Затем Лина Р. уходит, следовательно я, Гундольф и Зальц до шести; за­ тем Готейн и Хонигсхейм до 3/4 7-го, затем + Готейн уходит, че­ рез некоторое время уходят Гундольф и Зальц, следовательно, Хонигсхейм и я до 1/2 8, затем Ласк (сначала tête à tête с ним, за­ тем вместе) до 8-ми, затем Ласк уходит. Ужин с Хонигсхеймом, который остается до 10 часов. Тогда Берта отправила его домой, сказав: «Фрау профессор будет очень сердиться». Тогда я включил электричество, чтобы прочесть газету. Берта принесла лампу и выключила электричество: «Герр профессор ведь все равно забу­ дет». Затем с большим количеством брома прилично спал. Гово­ рили о целом мире и о трех деревнях»113.

378

** *

Ксамым значительным событиям первого лета в старом доме от­ носится знакомство со Стефаном Георге. Уже 13 лет тому назад во фрейбургское время Генрих Риккерт, один из первых ценителей стихов Георге, пытался познакомить с ними Вебера. В то время вышли «Гимны», «Паломничества», «Альгабал», «Песни пастухов». Риккерт мастерски читал стихи, но напрасно —Вебер оставался глух к этим произведениям. Он ощущал в них артистическое эс­ тетство, которое его совершенно не трогало. Вообще он в то вре­ мя не воспринимал лирические, преисполненные настроения сти­ хи. Но все это уже давно изменилось. Выбросившие его из колеи годы болезни открыли замкнутые ранее стороны его души. Теперь преисполненные глубокого чувства художественные произведения нашли у него понимание. Он стал погружаться в современные

произведения, прежде всего Рильке и Георге, и сам стал очень хорошо читать стихи. В это лето он послал сестре собрание сти­ хов Рильке, сопроводив его следующими словами: «... Посылаю тебе одно из известных собраний стихов Рильке. Если не ошиба­ юсь, ты их не знаешь. Я некоторые из них подчеркнул, те, кото­ рые на нас произвели особое впечатление. Конечно, сделано это не из суггестивных намерений или в ожидании, что именно эти стихи тебе понравятся. Напротив, я в этом совсем не уверен, даже в том, что тебе вообще в этом томике что-либо покажется достой­ ным внимания. У этого автора подчас встречается прямая безвку­ сица —как вообще всегда где-нибудь у каждого мистика. И я от­ нюдь не хочу сказать, что мне мир этого чувства конгениален. Мне только кажется, его стоит знать и кое-что в какое-то время может оказаться значительным. Довольно, ты сама увидишь! Что тебе известно из круга Стефана Георге и знаешь ли ты «Сокровище смиренных» Метерлинка?»

«Хочу еще только сказать несколько слов о Рильке. То, что ты говоришь о построении стиха, в частности о замирании и преры­ вании строк на значительных неподчеркнутых словах, мне пред­ ставляется вполне правильным. Однако вместе с тем я полагаю, что это ощущаемое как чуждое восприятию и сначала мешающее ему своеобразие очень тесно связано с внутренним чувством и ритмом данного поэта и тем самым в такой степени обосновано, в какой это чувство принимается как субъективно оправданное. При этом я не думаю, что эти стихи настолько «надуманы», как тебе представляется. Я полагаю, что в них заключен своего рода непроизвольный субъективно-необходимый протест против той формы стихотворной рифмы, которую создает в нас потребность в за/сончсино-мелодическом, привносимая нами в эту форму искус-

379

ства. Это попытка освободить алогическую по своему содержа­ нию поэзию от условностей сонета и той лирики, которая направ­ ляет свое внутреннее переживание вовне, в «природу», чтобы оттуда получить его в законченной форме. Рильке —мистик, при­ чем по своему типу ближе мистике Таулера, а не экстатической или полуэротической (бернардинской) мистике. Он вообще не сложившаяся личность, из которой поэзия исходит как ее про­ дукт, не «он» творит, в нем творится (dichtet). В этом состоит гра­ ница, но и его особенность. И мне кажется, что он поэтому ощу­ щает ритмичную законченность строк полностью завершенной поэзии (например, Стефана Георге) как нечто, ведущее к слиш­ ком большой утрате настроения —ведь и вообще каждая завер­ шенность в искусстве основана на утрате такого рода. Мастер формы проявляет себя в ограничении. А Рильке хочет посредством прорыва этого закона стихосложения и той неопределенности на­ строения, которая возникает при правильном модулированном чтении его стихов, заставить звучать столько невыразимого, не­ формируемого от лежащего в основе переживания, как бы спас­ ти его введением в форму, насколько возможно. Можно, конеч­ но, как представляется и мне, спросить, не используется ли тем самым уже не художественное (хотя и не противоречащее худо­ жественности) средство. Но я думаю, что это не «намеренно» при­ мененная привлекательность, не поза или изысканность, а чест­ ное следствие свойственной ему необходимости» (20.9.1910).

И в поэзию Георге Вебер уже в течение продолжительного вре­ мени вчитывается и беседует о ней с Гундольфом. На него произ­ водит большое впечатление ее высокое искусство, но религиозно­ го пророчества, приписываемого поэту его учениками, он в ней не обнаруживает, как и вообще отрицает всякий культ современни­ ка, вообще всякое возвышение человека в качестве авторитета над всем существованием как «обожествление твари». И отрицатель­ ное отношение поэта к формам современной культуры кажется Веберу —как ни отчетливо он видит ее недостатки —чуждым и не­ плодотворным. Прежде всего аристократизм стихов «Седьмого кольца» —обособление от массы и ее презрение —он восприни­ мает как небратское. Его материнское наследие, глубокое почте­ ние к Евангелию противится этой языческой «религиозности», которая чтит высший смысл существования в земном воплощении божественного, для которой завершенная красота, калокагатия114 греков есть высшая форма человеческого развития. И будучи про­ никнут верой в абсолютную ценность духовной и нравственной автономии, он отрицает для себя и себе подобных обязательность новых форм личностного господства и личностного служения. Да, служение и безусловная отдача себя делу, идеалу, но не земному,

380

конечному существу и ограниченным целям, как бы высоки и до­ стойны почитания они ни были.

В 1910 г. —еще до знакомства с Георге —Вебер высказывается под влиянием работы одной талантливой женщины следующим образом: «Когда речь идет о явлении, обладающем, подобно Сте­ фану Георге, чертами подлинного величия, завершить дискуссию нелегко. Так, например, я оценил бы «Год души» частично значи­ тельно выше в отношении к другим сборникам стихов, частично иначе, книгой, менее «бледной», чем Вы, как мне кажется, склон­ ны считать. Я нахожу во многих стихах этого сборника найденное выражение возможности целых областей душевных ощущений — конечно, часто в намеренной сжатости и сублимации —но всетаки найденное их выражение. Чтобы обнаружить еще раз эту власть искусства: «Не отпущу тебя...»115, как это выражено здесь и в ряде других мест, надо вернуться к Гёльдерлину. Георге в этих творениях ощущал, что говорит никогда раньше не сказанное, как Данте в своей «Vita nuova», что его стиль вообще переходит в плос­ кость дантовского пафоса, можно понять: искра того мощного пламени живет и в нем, в этом нет сомнения. К этому относится и невероятная, мучительная работа, заключающаяся в сжатии ска­ занного до кратчайшего, часто даже непонятного выражения. И ряд сомнений, вызываемых его поэзией, следует, как мне кажет­ ся, в большей степени из значения, которое он придает своей «миссии», чем из художественных недостатков —хотя я вполне согласен с Вами, что в тех пунктах, на которые Вы указывали, выражение часто не соответствует желаемому.

Однако действительно сомнительное состоит, как мне кажет­ ся, в следующем: чем дальше, тем больше эти стихи чего-то хотят. Если круг Георге вообще обладает всеми признаками секты —при этом, впрочем, и ее специфической харизмой, —то свойства куль­ та Максимина просто «абсурдны», так как об этом воплощении спасителя при всем старании нельзя ничего сказать, что бы позво­ лило уверовать в его божественность всем тем, кто не знал его. Стихи Георге, Вольфскеля, Гундольфа тому самое очевидное до­ казательство. Нет необходимости обосновывать это. Однако с этим связано, что все последние произведения Георге требуют, провозглашают, обещают, пропагандируют «спасение», что в «Ковре жизни» и в «Седьмом кольце» Георге сам выходит из эс­ тетического монастыря, чтобы —в качестве аскета с эстетической окраской по образцу ряда других —обновить мир, от которого он вначале бежал, и господствовать над ним. Тем он дает нам право спросить: «Спасение» —от чего? И единственной позитивной це­ лью, как мне кажется, остается стремление к самообожествлению, непосредственное наслаждение божественным в собственной

381

душе. К этому путь ведет либо через экстатическую отрешен­ ность, либо через созерцательную мистику. Первый путь, как мне кажется, избрала школа Георге и он сам, ибо только он разреша­ ет применение свойственных ему дантовских средств выражения. Но этот путь —такова его опасность —никогда не ведет к мисти­ ческому переживанию (оно известно Рильке, как бы ни судили о нем, несомненно и в полной чистоте), а всегда только к оргиасти­ ческому гудению голоса, который выступает как вечный голос, другими словами, никогда не ведет к содержаниям, а только к страстному звучанию арфы. Одно обещание огромного гаранти­ рующего спасение переживания превосходится другим, еще боль­ шим; все время выставляются новые векселя на то, что должно прийти, хотя неуплата по ним очевидна. А так как возвышения над этим чисто формальным пророчеством не существует, то поэт пребывает в постоянных поисках постулированного содержания своего пророчества, хотя никогда не может найти его. Своим но­ вым циклом Георге вступил, по моему мнению, на мертвую по­ чву. Его ученики (см. Jahrb. f. d. geistige Bewegung116) также, если они не идут обычными путями критики рационализма, капита­ лизма и т. п. (9.5.1910).

Осенью 1910 г. в одной газете появилась ругательная статья против круга Георге. Возмущенный этим композитор Пауль фон Кленау обращается к Веберу с просьбой выразить свое мнение по этому поводу. Вебер пишет: «С величайшим изумлением нахожу в этой газете статью Р.Б. Его взгляды, безусловно, его дело —быть может, в ряде моментов я ближе ему, чем его противникам, —он имеет также право выражать свое мнение в резкой форме. Я не сторонник мягкой полемики; вероятно, Стефан Георге и его уче­ ники служат в решающих пунктах «другим богам», чем я, как ни высоко я ценю их искусство и их воление. В этом ничего не ме­ няет то обстоятельство, что я внутренне вынужден чисто по-чело­ вечески безусловно одобрять простую, подлинную серьезность, с которой Георге видит свою миссию, и ту чистую отдачу, с кото­ рой Гундольф верен своему делу и своему учителю. Я отнюдь не намерен подписываться под всем, что содержится в «Blätter für die Kunst» и в «Jahrbuch fur die geistige Bewegung». Тот, на кого там на­ падают, может и должен защищаться —честным оружием —ибо как бы ни относиться к позиции круга Георге, нечестных и неры­ царских приемов я у учеников Георге, даже там, где я совершен­ но с ними не согласен, не нахожу.

Статью же господина Р.Б., не симпатизировать которому у меня до сих пор не было никаких оснований, следует рассматри­ вать как такое серьезное нарушение правил, что помещение ее в «Süddeutsche Monatshefte» («Южнонемецкие ежемесячники») я

382

считаю просто непонятным. Самая пылкая страсть не должна ис­ пользовать грязь в качестве оружия нападения. А здесь произошло именно то, что произошло в одной из наших лучших газет, явля­ ется непоправимой потерей не только для нее. Страсть может почеловечески извинить многое, но, когда она выступает публично, она —объективное неприличие, просто непростительное событие для общества. (Я далек от того, чтобы приписывать господину Р.Б. субъективно непристойные намерения)» (26.11.1910).

* * *

Когда Вебера летом 1910 г. известили о предстоящем посещении поэта, он был несколько смущен: сумеет ли он установить какоенибудь взаимопонимание с этим чуждым ему по своей сущности человеком? Однако как только они встретились, все, созданные культом учеников трудности исчезли. Поэт был совершенно ли­ шен позы, вел себя с простым достоинством и сердечностью. По­ этому Вебер был готов почитать его необычность, воспринимать воздействие властной силы, покоящейся на собственной творче­ ской силе благородной человечности. Различие мыслимого и ощу­ щаемого значит не так уж много по сравнению с субстанцией бы­ тия. Конечно, они очень различны. В них «воплощены» полярные возможности человеческой сущности и они создают свой духов­ ный мир совершенно различными средствами. Один —своим про­ никающим всю предметную культуру ratio117, которому в качестве естественного вспомогательного средства добавляются непосред­ ственная действительность и способность пластического форми­ рования. Другой —создает внутреннюю душевную жизнь способ­ ностью созерцать и творить образы, интенсивность которых усмиряется в красоте строго и своеобразно формированным язы­ ком. Оба они преисполнены глубоким чувством ответственности за свое время. Но один воспринимает силы настоящего такими, каковы они суть, как материал формирования и как задачу, дру­ гой видит в них лишь дьявольское и стремится преодолеть его сво­ им Нет. Он приписывает себе пророчество и руководящую роль для возможности поворота назад и изменения. Это Вебер катего­ рически отвергает. Вебер может воспринимать плоды поэтическо­ го переживания мира и услаждать этим свою душу. Георге не при­ нимает творения научного познания мира, требования которого к интеллекту подавили бы его творческую фантазию и форму ду­ шевного переживания. Но то, что он отвергает в строгом понятий­ ном выражении книги, он хочет попробовать почерпнуть в живом источнике. Вебер ведь умеет в живом обмене мнений представлять свое знание в наглядном образе и ему не чуждо ни одно внутрен-

383