Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / Библиотека им академика М.И. Перельмана / Книга_209_библиотеки_им_акад_М_И_Перельмана
.pdf
определенности, упадок веры в силу разума и рост убежденности в
том, что научные заявления больше отражают политические и
идеологические концепции, нежели объективные истины, а также
внимание к тому, каким образом изменчивость языка подрывает их
связность и непротиворечивость
[455]
.
Сразу же после войны в прогресс верилось легко. Благосостояние
распределялось неравномерно, но рост среднего класса в развитых
странах, грандиозные проекты в сфере социального обеспечения и
движение за гражданские права давали некую надежду на будущее
всеобщего благополучия. Многие развивающиеся страны обрели
независимость и намеревались сделать быстрый скачок в экономике.
Наука и технологии пользовались колоссальным уважением и даже
идеализировались, и, казалось, обещали новый, лучший мир.
Государство, при всех его недостатках, представлялось соучастником
возможных перемен к лучшему. Однако беспокойство было вполне
объяснимым. Холодная война и ее оружие угрожали всему
человечеству. Росло осознание экологической цены, которую
приходилось платить за экономическое развитие, а контраст между
обещанным процветанием для всех и реальным глубоким
социальным расслоением порождал серьезные и зачастую
насильственные конфликты.
Неолиберализм, постмодернизм и клиническую депрессию
объединяет отсутствие надежды. Хотя самые большие страхи эпохи
беспокойства к началу 1970-х годов рассеялись, рухнула также вера
в прогресс общества. Разочарование государством росло.
Гипериндивидуализм, характерный для неолиберализма и
постмодернизма, считал экономические блага самыми значимыми,–
несмотря на то, что зарплаты рабочих долгое время находились в
периоде стагнации. Развивающиеся страны оказались под
давлением различных «программ структурной перестройки», при
которых они были вынуждены сокращать государственный сектор,
чтобы получать помощь от других стран. Все это сопровождалось
идеологией, согласно которой развитый госсектор тормозит
https://t.me/med1917
экономический рост частных организаций. В результате этих
программ произошло сокращение объема оказываемых
государством социальных услуг, в частности в сфере
здравоохранения. Обрести обещанный экономический рост стало
еще труднее.
От проектов всеобщего усовершенствования все чаще стали
попросту отмахиваться. А постмодернистская критика «общей
направленности» шла рука об руку со скептическим отношением к
большим социальным ожиданиям. Будучи историком психиатрии, я
нашел в исследованиях Мишеля Фуко о взаимоотношениях власти и
науки множество полезного, несмотря на то что эту работу упрекают
в фактологических ошибках. Но я сомневаюсь, что Фуко, как и любой
другой мыслитель, считающийся постмодернистом, вселял в людей
надежды на скорейшее наступление всеобщего блага. Тем временем
неолиберализм не предлагал никакого всеобщего блага, только
личное. А депрессия – болезнь индивидуального отчаяния и
оборванных социальных связей.
В неолиберальной культуре, как показывает одно из
исследований, никто не видит другого человека как представителя
противоположного класса,– что для эксплуатируемых классов как
минимум давало бы преимущество, поощряя солидарность. Вместо
этого каждый создает себя и для себя. Из чего следует бесконечное
внутреннее давление к самосовершенствованию вкупе с
постоянными призывами мыслить позитивно и искоренять
негативные мысли. Мы посещаем «бесконечные курсы
самоорганизации, мотивационные ретриты и семинары личностного
роста или ментального тренинга, обещающие улучшенную версию
себя и повышение эффективности»
[456]
. Благодаря такой
«самоэксплуатации» люди, вместо того чтобы справляться со своей
фрустрацией внутри социальной системы, «обращают агрессию на
самих себя»
[457]
. Вот он, гнев, обращенный внутрь.
Приводят ли эти аспекты более широкого социального контекста к
душевным недугам напрямую, сказать трудно. Имеется мало
https://t.me/med1917
доказательств, что в определенный исторический период
душевнобольных было больше, чем во все прочие. Но культурные
тренды и настроения влияют на то, как люди трактуют душевные
страдания, которые испытывают. Хотя мы рассмотрели множество
определений депрессии, одна составляющая возвращается снова и
снова: убеждение, что все не только плохо, но и не станет хорошо,–
а, если подумать, и не может стать. Постмодернизм и неолиберализм
говорят нам примерно то же самое.
Спекуляции на тему настроений целой эпохи и того, как они
относятся к эмоциональному состоянию конкретного индивида –
дело рискованное. Как многие историки, я предпочитаю заявления,
которые легко можно подтвердить. Как считал тридцать девятый
президент США Джимми Картер, вероятно, нежелание, с которым мы
делаем громкие заявления, – тоже часть нашей нынешней
болезненной обеспокоенности.
Аллен Фрэнсис, возглавлявший создание DSM-IV, как и многие
другие специалисты, полагает, что сейчас слишком просто получить
диагноз «депрессия». Алан Хорвиц иДжером Уэйкфилд считали, что
общество подстерегает опасность «утраты печали», потому что
нормальное человеческое чувство превращается в заболевание.
Фрэнсис допускал, что не менее трети всех страдающих депрессией
не получали вообще никакого лечения, но был обеспокоен тем, что
ярлычок «депрессия» лепился, как жевательная резинка, на любого,
кто две недели паршиво себя чувствовал после неприятных
жизненных событий. Для людей с легкими и быстро проходящими
симптомами селективные ингибиторы обратного захвата серотонина
(СИОЗС)– чересчур дорогое и небезвредное плацебо
[458]
. Подобно
Ифемелу из «Американхи» Адичи, такие критики беспокоятся, что мы
слишком опрометчиво переводим обычные переживания в
медицинскую плоскость. И они не то чтобы были неправы
[459]
.
Но обстоятельства, описываемые Адичи, настолько впечатляют еще
и потому, что опасения Уджу, тети Ифемелу, тоже небезосновательны.
Ее племянница столкнулась с реальными трудностями, но ей стало
https://t.me/med1917
легче без лечения. Сильвия Плат также испытала на себе тяжелые
удары судьбы. Если бы она получила необходимое ей
психотерапевтическое лечение, возможно, исход был бы не так
печален.
Когда мы переживаем из-за медикализации печали, нам следует
помнить, что люди, прошедшие успешный курс лечения от депрессии
(будь то медикаментозный, психотерапевтический или
электросудорожный), начинают заново испытывать полный спектр
эмоций. Популярное и бойкое прозвище для антидепрессантов –
«таблетки счастья» – неточно и оскорбительно для страдающих
депрессией. Лечение может избавить от ненужных страданий, но
сами по себе они не могут сделать кого-то счастливым. Если вы
лишились работы или потеряли любимых, вам все равно будет
грустно. А если у вас при этом нет клинической депрессии, печаль
может не быть такой отчаянной.
По большей части разговоры об увеличении числа случаев
депрессии – это жалобы. Положительная сторона этого процесса – то,
что больше людей начали получать лечение,– заслуживает столько
же внимания. Вероятно, те, кто прежде определял свои жалобы на
здоровье как «нервы», «неврастения», или просто подавленное
настроение, или апатия, теперь называют их депрессией. Но если они
сейчас называют свое состояние депрессией и получают лечение,
которое работает,– такая ли уж это проблема?
Но в этом рассуждении о распространении депрессии мы пока
только лишь слегка затронули ее важный аспект. Речь идет об
определенном лекарственном препарате.
https://t.me/med1917
Лекарство, назвавшее эпоху
К началу 1980-х годов биологическая психиатрия получила
большое влияние в обществе. По сравнению с этим движением,
научные достижения были весьма скромными. Флуоксетин, один из
основных представителей группы селективных ингибиторов
обратного захвата серотонина (СИОЗС), под торговым
наименованием «Прозак» был представлен общественности с
широким размахом, тогда как вот существующие еще с1950-х годов
антидепрессанты первого поколения (ИМАО и трициклики) не
смогли породить «эпоху антидепрессантов». СИОЗС были не более
эффективны, чем более ранние препараты. Многие надеялись, что
СИОЗС будут иметь меньшее количество побочных эффектов, или
хотя бы не такие серьезные, как у других антидепрессантов. Но в
любом случае антидепрессанты, как и другие лекарства, оказывают и
негативное воздействие на организм сами по себе. Однако момент
для продвижения «Прозака» был выбран удачный. Ему
предшествовали годы роста клинического интереса к депрессии,
несколько десятилетий развития других антидепрессантов, а также
растущий интерес к депрессии в1970-х и освобождение DSM-III от
влияния психоанализа.
Стали звучать мнения, что люди, принимающие антидепрессанты,
совсем не отличаются от диабетиков, ежедневно принимающих
инсулин. Появлялись утверждения, что депрессия не является
недостатком воли или характера. Еще в эпоху Возрождения и
в особенности после появления «Трактата о меланхолии» Тимоти
Брайта люди думали, что отношение к депрессии как к телесному
недугу может уменьшить ее стигматизацию. В современное время,
возможно, даже сильнее, чем в эпоху Возрождения, «телесные»
недуги стали означать «настоящие» болезни.
СИОЗС изменили не только психиатрическое лечение, но и
обывательское восприятие болезни,– и даже самого себя и своей
https://t.me/med1917
телесной природы. Изменения, вызванные СИОЗС, превзошли их
любые претензии на прорыв в сфере клинической медицины.
Преобразования произошли радикальные, глобальные и глубокие.
Флуоксетин и серотонин (на который флуоксетин действует) не
были известны Гиппократу; не знали о них и Гален, Руф Эфесский,
Хильдегарда Бингенская, Марсилио Фичино, Мартин Лютер,
Парацельс, Роберт Бёртон, Филипп Пинель, Эмиль Крепелин, Карл
Абрахам, Зигмунд Фрейд, Мелани Клейн, Адольф Майер иАбрахам
Майерсон с Эдит Джейкобсон. А теперь миллионы людей во всем
мире употребляют его каждый день. Так историческая эпоха
получила коммерческое название: «Прозак».
https://t.me/med1917
5
Эпоха антидепрессантов
Сама непрозрачность, окружающая
депрессию, – затрагивающую, как
известно, и биологический, и
психологический аспекты, – сделала ее…
мальчиком для битья в бесконечном споре
о том, что больше влияет:
наследственность или среда… Депрессия
как магнит притягивает худшие
проекции как нашего пуританского
наследия, так и нынешних времен, в
которых от всего существует таблетка,
с плачевным результатом: она и
недостаточно диагностируется, и
лечится чрезмерным количеством
лекарств.
Дафна Меркин
[460]
Я также не отрицаю, что иногда
подобные недуги можно облегчить или
даже исцелить при помощи врачей и
лекарств. Но те, кто полагает, что
подобные душевные недуги происходят в
силу естественных причин оттого, что
они излечиваются лекарствами, не знает,
https://t.me/med1917
сколь силен Сатана и насколько Бог
сильнее демонов.
Мартин Лютер
[461]
https://t.me/med1917
Дисбаланс
Вирджиния Вулф в 1924 году в своем знаменитом эссе «Мистер
Беннет и миссис Браун» пишет, что «человеческий характер
изменился примерно в декабре 1910 года»
[462]
. Несомненно, для
создания художественного эффекта она преувеличивала, а может,
ошиблась датой. Возможно, человеческий характер изменился
примерно в декабре 1987 года, когда Управление по санитарному
надзору за качеством продуктов и медикаментов США (FDA)
разрешила фармацевтической компании Eli Lilly & Company
выпустить на американский рынок препарат «Прозак». Десятилетия
спустя миллионы людей на всей планете стали принимать лекарства,
которые еще восемьдесят лет назад невозможно было даже
представить.
Внезапно в разговорах о депрессии стало часто появляться
словосочетание «химический дисбаланс». В1985году, за два года до
выхода на рынок «Прозака», фармацевтическим компаниям была
разрешена прямая реклама потребителям, вследствие чего компания
P
fizer стала рекламировать препарат «Золофт» как средство для
коррекции «химического дисбаланса»
[463]
. Компаниям понравился
такой подход, поскольку появился способ представить депрессию в
качестве «настоящей» болезни, то есть требующей
медикаментозного лечения. Врачи порой пользовались аналогичным
аргументом в качестве быстрого и легкого способа убедить пациента
принимать лекарства. Пациенты тоже подхватили расхожую фразу;
так словосочетание превратилось в«идиому горя»
[464]
. Тем не менее
вы не найдете термин «химический дисбаланс» ни в учебниках
психофармакологии, ни в лексиконе людей, тесно связанных с
научными исследованиями. Однако, как и капсула «Прозака», фраза
стала широко употребляемой (см. Рисунок 6).
https://t.me/med1917
В то же самое время, в которое «Прозак» становился культурной
сенсацией, некоторые начали утверждать, что депрессия
исключительно физическое заболевание. Врачи говорили
пациентам: у вас такая же болезнь, как диабет, и чтобы вам стало
легче, нужно принимать лекарства. Аналогия с диабетом была очень
выгодна фармацевтическим компаниям, поскольку сводила
лекарства от депрессии не к аспирину или антибиотикам,
принимаемым при необходимости, а к чему-то, что требуется
ежедневно в течение всей жизни (например, к тому же инсулину,
необходимому диабетикам). Пациенты подхватили метафору,
сообщая окружающим: «Да, у меня депрессия, но это всего лишь
химическое нарушение», – точно бы заявляя: не беспокойтесь о
моем детстве и не обращайте внимания на мои текущие проблемы.
Писатель Эндрю Соломон опрашивал страдающих депрессией;
многие из них заявляли, что их болезнь – это «чистая биохимия».
Соломон возражал: «Если вы хотите смотреть с этой точки зрения, то
все в человеке – чистая биохимия»
[465]
. Указание на физический
аспект полезно в том случае, когда проявления болезни трудно
увидеть. К примеру, психотерапия не относится к медикаментозным
методам лечения депрессии, однако она определенно меняет
мышление
[466]
. (Почему бы ей этого не делать?) Описание депрессии
как «биохимии» скрывает не меньше факторов, чем проясняет. К
примеру, скрывает то, насколько ограничены наши познания о
биохимии депрессии и отом, что нельзя объяснить исключительно
химическими процессами в организме.
https://t.me/med1917
Соседние файлы в папке Библиотека им академика М.И. Перельмана