Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / Библиотека им академика М.И. Перельмана / Книга_209_библиотеки_им_акад_М_И_Перельмана
.pdf
Депрессия Трейси Томпсон потребовала госпитализации, и она как-
то признавалась, что, смотря на своих соседей по палате, задавалась
вопросом: «Неужели эти люди и вправду больны в том же смысле, в
каком бывают больны диабетом или опухолью мозга?»
[579]
В книге
«В Антарктиду на коньках» (Skating to Antarctica, 1997) Дженни Диски
признавала, что она больна и ей следует обратиться к врачам, но
также испытывала затруднения, отвечая на вопрос, чем ее состояние
отличается от ее обычной, небольной, жизни? Где заканчивается ее
замкнутый характер и начинаются настоящие проблемы?
[580]
Джиллиан Марченко в своем сочинении «Натюрморт» (Still Life,
2016) писала, что месяцами была прикована к постели; она утратила
интерес ко всему, чем живо интересовалась прежде; избегала
общества; ее посещали суицидальные мысли. Марченко три раза
страдала послеродовой депрессией, двое ее детей имеют
инвалидность. «Непросто, правда? Так что же это: депрессия или
жизненные трудности?» – вопрошает она
[581]
. И мы снова
возвращаемся к вопросу: где заканчиваются обычные жизненные
трудности и начинается заболевание? Салли Брэмптон, написавшая
в 2008 году «Пристрелите чертову псину» (Shoot the Damn Dog) –
рассказ о тяжелой, с трудом поддающейся лечению депрессии, –
должна была для начала убедить себя, что с ней что-то не так: «Мне
все еще было где жить, выходного пособия по увольнению хватало,
обожаемая дочка, любимые друзья и желанная работа. Какое право
я имела на депрессию?»
[582]
Представьте, что вам больно, но вы не имеете права испытывать
боль.
В своих произведениях авторы используют некоторые приемы,
подтверждающие реальность болезни, и делают они это для того,
чтобы дать отпор всем тем, кто предлагает им «не раскисать». Так,
например, часто можно встретить сравнение с другими болезнями
(разве предлагают «взять себя в руки» тем, кто страдает серьезным
физическим недугом?); отсылки к физическим процессам (если это
https://t.me/med1917
биохимический сбой в организме, то банальная физкультура может и
не помочь); обращения к истории (вообще-то, люди тысячелетиями
считали это болезнью, так что это вовсе не обыкновенное уныние).
Джиллиан Марченко нашла подтверждение своей болезни попросту
в формулировке «большое депрессивное расстройство», которая
сама по себе звучит как медико-биологическая проблема – в
отличие от «депрессии».
Уильям Стайрон использовал медицинскую аналогию, делая упор
на том, что депрессия может быть столь же серьезна, как рак или
диабет
[583]
. Мери Нана-Ана Данкуа, будучи темнокожей женщиной,
пришлось столкнуться с двойной стигматизацией. Ей говорили, что
депрессия не соответствует силе, которой должны обладать
темнокожие женщины. В книге «Уиллоу плачет обо мне: путешествие
черной женщины сквозь депрессию» (Willow, Weep for Me: A Black
Woman’s Journey Through Depression, 1998) она рассказывает о
знакомых, которые говорили что-то вроде: «О чем тебе грустить?
Если мы победили рабство, то с остальным точно справимся»
[584]
.
Она отвечала, что депрессия «в своей базовой, клинической, форме
имеет биохимическую природу. Это реальная болезнь»
[585]
. Или, как
пишет Лора Инман: «Многие до сих пор считают, что все, что тебе
нужно – это „собраться“. Они не понимают, что дело в химическом
дисбалансе… это неполадки в организме»
[586]
. Трейси Томпсон также
обращалась к биохимии, а еще и кистории. Она любила труд Стэнли
Джексона об истории депрессии, потому что в нем отслеживалась
непрерывная хронологическая последовательность от античной
меланхолии до депрессий эпохи антидепрессантов
[587]
. Если
проблеме так много лет, она должна быть реальной.
Обращения к аналогиям, биохимии и истории служат насущной
цели. Стоит, однако же, представить, что было бы, если бы в них не
было необходимости. Депрессия может походить на прочие болезни,
иметь долгую историю и носить биохимический характер. А что, если
нет? Будет ли это означать, что на страдания можно не обращать
https://t.me/med1917
внимания? А что, если мы могли бы представить, что депрессия
реальна, даже если бы она не походила на прочие болезни, не
являлась биохимическим процессом и не имела тысячелетней
истории?
Ожидалось, что психологическая революция в психиатрии
изменит все. Как считала Нэнси Андреасен, психическая болезнь
должна стать таким же заболеванием, как и все прочие. Натан Клайн
надеялся, что наличие лекарства от депрессии позволит людям
думать о ней как о болезни. Однако для Элизабет Вурцель было так:
если теперь депрессия везде, значит, ее нигде нет: «Не могу
избавиться от мерзкого ощущения, возникающего всякий раз, когда
оказываюсь в переполненном автобусе, где все, кроме водителя,
принимают „Прозак“»
[588]
.
Салли Брэмптон, однако, настаивала на том, что нужно делать
акцент на реальности болезни. Если мы этого не сделаем, болезнь
так и будет прятаться за завесой тайны и стигматизироваться. Однако
Брэмптон опасалась раскрыть себя, в частности, из-за карьерных
рисков
[589]
. В большинстве случаев мы говорим коллегам, что
больны. Это, если уж на то пошло, и есть ключевой аспект «роли
больного», сформулированный социологом Толкоттом Парсонсом:
когда мы соглашаемся на роль больного, мы получаем некоторые
выгоды, в том числе возможность пропускать работу и не выполнять
другие обязательства; также мы принимаем новые обязанности:
выполнять предписания врача и стараться вылечиться. Но когда вы
беспокоитесь, что вас посчитают не больным, а слабохарактерным,
решат, что вы преувеличиваете или «свихнулись», что бы это ни
значило,– то принятие роли больного становится сложным. Люди с
депрессией порой ведут двойную жизнь, день за днем притворяясь
здоровыми. Те, кто решил сообщить миру о своей депрессии, рискуют
стать стигматизированными и, единожды открывшись, навсегда
теряют возможность скрытности. Но недостаточная открытость лишь
укрепляет стигму.
https://t.me/med1917
В этих дилеммах живет одиночество. Некоторые авторы
публиковали мемуары в сокращенном виде в популярных СМИ,
после чего получали огромное количество откликов от незнакомцев,
осознавших, что увидели себя в новом свете и соблегчением узнали,
что не одиноки. Многие из тех, кто писал Томпсону, признавались: их
боль впервые называли болезнью, а не слабохарактерностью
[590]
.
https://t.me/med1917
Как я здесь оказался?
Причины более смахивают на выдумку,
чем на факт.
Тим Лотт
[591]
Для Эстер Гринвуд опыт ЭСТ оказался жутким. Для Сильвии Плат
история тоже оказалось куда сложнее. Ей было очень страшно, но
одна из сессий ЭСТ немедленно возымела глубокий терапевтический
эффект. Кому-то ЭСТ может показаться самым физическим из всех
существующих способов лечения, однако Плат трактовала и болезнь,
и лечение в психоаналитических терминах. Сильвия полагала, что ее
мучило подсознательное чувство вины, от которого ЭСТ во многом
избавила ее, потому что сама процедура была тем еще
наказанием
[592]
.
Объяснения, которые сами пациенты дают своей болезни и
процессу лечения, могут как отталкиваться от преобладающих
медицинских моделей, так и противоречить им. Плат пользовалась
психоаналитическими идеями, преобладавшими в ее время. Многие
мемуары об ЭСТ появились позже, и, хотя процедура по-прежнему
вызывала нарекания, «наказанием» ее не называл никто. Мало кто
из современных авторов отталкивается от неосознаваемой вины или
гнева, обращенного внутрь, как от источника заболевания.
Неудивительно, что многие ссылаются на химический дисбаланс,
хотя есть и большая группа людей, отрицающих такой подход.
В своей книге о современной депрессии психолог Гэри Гринберг
рассказывает, что, будучи участником клинических испытаний
антидепрессанта, он все больше верил в биохимическую природу
своей болезни
[593]
. Лорен Слейтер вторит ему: «Постепенно
начинаешь воспринимать точку зрения „Прозака“, что Бог – это вроде
https://t.me/med1917
скопления молекул, а болезнь – какой-то мозговой сбой»
[594]
. Но кое-
что нелогичное все же остается. Так, к примеру, Лора Инман пишет:
«Не понимаю, почему я ощущаю такую черноту из-за каких-то
болтающихся внутри моего мозга – и, возможно, делающих это как-
то неправильно,– химических веществ»
[595]
.
Что означает молекулярный сбой, понятно не совсем, однако
отсылка к этому процессу помогает понять прочие загадки. Психиатр
Линда Гаск в своем сочинении «Другая сторона тишины» (The Other
Side of Silence, 2015) борется с прошлым, которое видится ей
«недостаточно травматичным», чтобы оправдать болезнь
[596]
. Она
считала, что родилась с низким порогом чувствительности к
стрессам. Джиллиан Марченко полагала, что самой тяжелой
«травмой» в детстве была пара переломов, после которых, по ее
признанию, она получила уйму желаемого внимания; правда,
имелась у нее склонность задавать философские вопросы вроде
«почему я живу?» в возрасте, который, по прошествии времени,
кажется ей чрезмерно ранним
[597]
. Элизабет Вурцель временами
смотрела на себя и задавалась вопросом, что и мои студенты после
книги Дафны Меркин: с чего бы я, преуспевающая жительница
Манхэттена, страдала депрессией? Вурцель в поисках того, с кем
можно было отождествить себя, нашла весьма притягательной
личность Брюса Спрингстина, поскольку его рабочее происхождение
оправдало бы ее депрессию
[598]
. (Как мы узнаем позже, у Вурцель
было куда больше общего со Спрингстином, чем она думала.) Также
Элизабет придавала нездоровую важность своему выкидышу, потому
что он давал ей право на паршивое самочувствие
[599]
. При этом
многие считали, что должно случиться действительно что-то очень
плохое для того, чтобы человек нехорошо себя чувствовал. В таких
случаях идеи биохимической теории происхождения депрессии
давали возможность ответить на сложные вопросы.
Однако, хотя биохимия исправно служит своей цели и закрепляет
восприятие депрессии как болезни, большинство авторов находят,
https://t.me/med1917
что их страдания не ограничиваются исключительно нарушением
химических реакций. Неважно, насколько высоко оцениваются
физические средства для облегчения симптоматики – они часто
принимают в штыки ситуацию, когда их применяют без оглядки на их
внутреннюю и внешнюю жизнь. В книге «Моя борьба с безумием»
(My Fight for Sanity, 1959) Джудит Крюгер выразила двоякое
отношение кЭСТ. Курс терапии абсолютно точно облегчил симптомы,
однако вызвал физические боли и психическую дезориентацию, но
хуже всего – она стала ощущать себя невидимой. Почувствовать себя
по-настоящему здоровой она смогла после сеансов с внимательным
психоаналитиком: в ходе чего у нее обнаружились подавляемые
чувства враждебности и зависти к младшему брату
[600]
. Элизабет
Вурцель куда быстрее начала принимать препараты, чем обратилась
к психотерапии, однако, по ее словам, она перешла от четкого
убеждения, что происхождение депрессии кроется в проблемах
биологического характера, к более гибкому подходу после того, как
«скопление жизненных обстоятельств сделало мои мысли настолько
уродливыми, что моя голова стала столь гиблым местом, где я
попросту застряла»
[601]
.
Глубокое и личное прошлое имело для авторов очень большое
значение, а самым важным этапом жизни была жизнь с родителями.
Хотя, может, точнее будет сказать так: прошлое без родителей. «Как
знакомо»,– грустно подумал бы Карл Абрахам.
https://t.me/med1917
Видимые и невидимые
Как впоследствии Андре Грин и Элис Миллер, Карл Абрахам
обнаружил, что часто заболевают депрессией те, чьи родители из-за
собственных травм и неуверенности в себе эмоционально
отсутствовали, хотя физически были рядом.
Сдержанный Уильям Стайрон мало что рассказывал о своем
детстве. Он пишет, что «многое, несомненно, по-прежнему будет
оставаться тайной ввиду непонятной природы болезни», но
«впоследствии я постепенно приду к убеждению, что трагическая
утрата в детстве, вероятно, стала источником моего собственного
расстройства»
[602]
. Отец Стайрона также страдал депрессией, а мать
умерла от рака, когда ему было тринадцать.
Часто ребенок чувствует, что его бросили, даже если родитель
физически присутствует в его жизни. Родители Элизабет Вурцель
развелись. «Думаю, неважно, полная семья или нет, если родители
всегда рядом, то ты ощущаешь положительные эмоции от самого их
присутствия. У меня же были оба родителя, которые постоянно
выясняли отношения, и все, что они мне дали – фундамент,
расколотый надвое, внутри которого – пустота и боль»
[603]
. Отец
Элизабет был вечно занят. Когда ей удавалось проводить с ним
время, он спал. Трейси Томпсон описывает своего отца как
«веселого», но мало вовлеченного в ее воспитание; ее мать,
ревностная христианка, отказывалась принимать дочь такой, какая
она есть, будучи чересчур заинтересованной в том, чтобы воспитать
ее настоящей христианкой в собственном понимании этого слова.
Мать Дженни Диски, сама страдавшая депрессией, отправила ее
учиться конькобежному спорту, но это было не столько во благо
дочери, сколько ради желания матери иметь возможность
похвастаться своим ребенком. Интересно, что Мери Данкуа, которая
настаивает на биохимической природе депрессии, однако же,
https://t.me/med1917
считает развод родителей ключевым фактором своей болезни
[604]
.
Салли Брэмптон описывает своих любящих родителей, но при этом
считает, что ее отец страдал недиагностированным расстройством
аутического спектра и не был способен ничего дать в
эмоциональном плане. В детстве Салли приходилось справляться с
глубоким недовольством родителей друг другом, а собственные
эмоциональные потребности оставались неудовлетворенными
[605]
.
Девочку отправили учиться в закрытую школу, которую она терпеть
не могла, и она чувствовала, что так от нее просто избавились. (Одна
из психотерапевтов Брэмптон как-то сказала, что процентов
восемьдесят ее пациентов учились в школах-интернатах
[606]
.) Лора
Инман утверждает, что никогда по-настоящему не знала своего отца.
Лорен Слейтер называет свою мать «отстраненной»
[607]
.
Автобиография Брюса Спрингстина «Рожден, чтобы бежать» (Born
to Run, 2016)– это одновременно и гимн радостям рок-н-ролла, и
размышление о причинах его депрессии. Подобно Сильвии Плат,
Чарли Мингусу иРобину Уильямсу, уСпрингстина она сочеталась с
творческой жилкой и огромной жаждой жизни. Контраст между
бешеной динамо-машиной на сцене и человеком с мрачной
депрессией, сутками приковывающей к постели, поражает,– но и то
и другое одинаково реально. Унылые жизни и города, наполняющие
его песни, – не порождение необычайно развитой эмпатии и
воображения, а хорошо знакомые ему пейзажи и люди (включая его
самого и его отца). Брюс уверен, что его отец страдал
недиагностированной депрессией, которая лишала его
эмоциональной стабильности и подвергала риску любую
возможность вовлеченного общения с талантливым сыном. Позднее
у Спрингстина-старшего развилась параноидальная шизофрения.
Отец Брюса желал ему только добра, но, когда они с сыном
оказывались вдвоем, он все же был эмоционально недоступен.
Плат и ее мать были близки, но также мать была занята
постоянными болезнями ее брата Уоррена. Отец Сильвии умер, когда
https://t.me/med1917
ей было восемь лет. Как-нибудь прочтите ее стихотворение «Папа»,
где Сильвия осторожно намекает, что эта смерть на нее значительно
повлияла
[608]
.
Тема отсутствующих родителей в мемуарах, возможно,
поддерживает некоторые психологические теории депрессии. Но
какой бы ни была истинная причина депрессии конкретного
человека, эта тема в сочинениях хорошо демонстрирует, что
психологический аспект имеет большое значение. Каждому
приходится сталкиваться с лишениями, внутренними конфликтами и
потерями. И вкаждом случае «эндогенной депрессии» они сыграли
свою роль, неважно, став основной ее причиной или нет.
Вдобавок к отсутствующим родителям авторы сталкивались с
ощутимыми травматическими событиями в детстве. Трейси Томпсон
сбил автомобиль, едва не лишив ее жизни, и изуродовал лицо, когда
она была на пороге пубертата
[609]
. Лора Инман подвергалась
сексуальным домогательствам в раннем юношестве
[610]
. Дженни
Диски однажды отправили спать с голым отцом, также она
подвергалась сексуальному насилию со стороны матери
[611]
. Дженни
также приводит наглядный пример того, что такое «быть
невидимым»: она однажды наткнулась на мать в психотическом
состоянии, и та в буквальном смысле ее не узнала
[612]
. Дафну Меркин
била злобная няня, нанятая ее матерью; иона недоумевала, как мать
могла доверить ее подобному человеку
[613]
. Мать Лорен Слейтер
вечно сильно тревожилась и беспокоилась; порой она хлестала дочь
по щекам, а иной раз с явным неодобрением сильно терла руками
по едва наметившейся груди дочери-подростка
[614]
, а однажды
заставила дочь выпить моющее средство
[615]
.
В научно-исследовательской литературе подобные вещи весьма
отстраненно называют «жизненными обстоятельствами».
https://t.me/med1917
Соседние файлы в папке Библиотека им академика М.И. Перельмана