Что делать

и фельдмаршала, насильно взятой Рахметом, был поща­жен для матери и перекрещен из Латыфа в Михаила. От этого Латыфа-Михаила Рахметовича пошли Рахметовы. Они в Твери были боярами, в Москве стали только окольничими, в Петербурге в прошлом веке бывали ге­нерал-аншефами, конечно, далеко не все: фамилия раз­ветвилась очень многочисленная, так что генерал-ан­шефских чинов не достало бы на всех. Прапрадед нашего Рахметова был приятелем Ивана Ивановича Шувалова, который и восстановил его из опалы, постигнувшей было его за дружбу с Минихом. Прадед был сослуживцем Ру­мянцева, дослужился до генерал-аншефства и убит был при Нови. Дед сопровождал Александра в Тильзит и по­шел бы дальше всех, но рано потерял карьеру за дружбу с Сперанским. Отец служил без удачи и без падений, в сорок лет вышел в отставку генерал-лейтенантом и по­селился в одном из своих поместий, разбросанных по верховью Медведицы. Поместья были, однако ж, не очень велики, всего душ тысячи две с половиною, а детей на деревенском досуге явилось много, человек восемь; наш Рахметов был предпоследний, моложе его была одна сестра; потому наш Рахметов был уже человек не с бога­тым наследством: он получил около четырехсот душ да семь тысяч десятин земли. Как он распорядился с душа­ми и с пяти тысяч пятисот десятин земли, это не было из­вестно никому, не было известно и то, что за собою оста­вил он полторы тысячи десятин, да не было известно и вообще то, что он помещик и что, отдавая в аренду оставленную за собою долю земли, он имеет все-таки еще до 3000 р. дохода, этого никто не знал, пока он жил

это были его стипендиаты, а в Петербург, где сам хотел жить, не привез никого, и потому никто из нас не знал, что у него не 400, а 3000 р. дохода. Это стало известно только уже после, а тогда мы видели, что он долго про­падал, а за два года до той поры, как сидел он в кабинете Кирсанова за толкованием Ньютона на «Апокалипсис», возвратился в Петербург, поступил на филологический факультет, – прежде был на естественном, и только.

Но если никому из петербургских знакомых Рахмето­ва не были известны его родственные и денежные отно­шения, зато все, кто его знал, знали его под двумя про­звищами; одно из них уже попадалось в этом рассказе – «ригорист»; его он принимал с обыкновен­ною своею легкою улыбкою мрачноватого удовольствия. Но когда его называли Никитушкою или Ломовым, или по полному прозвищу Никитушкою Ломовым, он улы­бался широко и сладко и имел на то справедливое осно­вание, потому что не получил от природы, а приобрел твердостью воли право носить это славное между мил­лионами людей имя. Но оно гремит славою только на по­лосе в сто верст шириною, идущей по восьми губерниям; читателям остальной России надобно объяснить, что это за имя, Никитушка Ломов, бурлак, ходивший по Волге лет двадцать – пятнадцать тому назад, был гигант герку­лесовской силы; пятнадцать вершков ростом, он был так широк в груди и в плечах, что весил пятнадцать пудов, хотя был человек только плотный, а не толстый. Какой он был силы, об этом довольно сказать одно: он получал плату за четырех человек. Когда судно приставало к го­роду и он шел на рынок, по-волжскому на базар, по

он хочет быть бурлаком, показалось бы хозяину судна и бурлакам верхом нелепости, и его не приняли бы; но он сел просто пассажиром, подружившись с артелью, стал помогать тянуть лямку и через неделю запрягся в нее как следует настоящему рабочему; скоро заметили, как он тянет, начали пробовать силу, – он перетягивал троих, даже четверых самых здоровых из своих товари­щей; тогда ему было двадцать лет, и товарищи его по лямке окрестили его Никитушкою Ломовым, по памяти героя, уже сошедшего тогда со сцены. На следующее ле­то он ехал на пароходе; один из простонародия, толпив­шегося на палубе, оказался его прошлогодним сослу­живцем по лямке, а таким-то образом его спутники-студенты узнали, что его следует звать Ники­тушкою Ломовым. Действительно, он приобрел и не ща­дя времени поддерживал в себе непомерную силу. «Так нужно, – говорил он: – это дает уважение и любовь простых людей. Это полезно, может пригодиться».

Он успевал делать страшно много, потому что и в рас­поряжении времени положил на себя точно такое же об­уздание прихотей, как в материальных вещах. Ни четвер­ти часа в месяц не пропадало у него на развлечение, отдыха ему не было нужно. «У меня занятия разнообраз­ны; перемена занятия есть отдых». В кругу приятелей, сборные пункты которых находились у Кирсанова и Ло­пухова, он бывал никак не чаще того, сколько нужно, чтобы остаться в тесном отношении к нему: «это нужно; ежедневные случаи доказывают пользу иметь тесную связь с каким-нибудь кругом людей, – надобно иметь под руками всегда открытые источники для разных справок». Кроме как в собраниях этого кружка, он никогда ни у ко­го не бывал иначе, как по делу, и ни пятью минутами больше, чем нужно по делу, и у себя никого не принимал и не допускал оставаться иначе, как на том же правиле; он без околичностей объявлял гостю: «мы переговорили о вашем деле; теперь позвольте мне заняться другими де­лами, потому что я должен дорожить временем».

В первые месяцы своего перерождения он почти все время проводил в чтении; но это продолжалось лишь не­много более полгода: когда он увидел, что приобрел си-