Что делать

Просыпаясь, она нежится в своей теплой постельке, ей лень вставать, она и думает и не думает, и полудрем­лет и не дремлет; думает, – это, значит, думает о чем­нибудь таком, что относится именно к этому дню, к этим дням, что-нибудь по хозяйству, по мастерской, по зна­комствам, по планам, как расположить этот день, это, конечно, не дремота; но, кроме того, есть еще два пред­мета, года через три после свадьбы явился и третий, ко­торый тут в руках у ней, Митя: он «Митя», конечно, в честь друга Дмитрия; а два другие предмета, один – сладкая мысль о занятии, которое дает ей полную само­стоятельность в жизни, другая мысль – Саша; этой мыс­ли даже и нельзя назвать особою мыслью, она прибавляется ко всему, о чем думается, потому что он участвует во всей ее жизни; а когда эта мысль, эта не особая мысль, а всегдашняя мысль, остается одна в ее думе, – она очень, очень много времени бывает одна в ее думе, – тогда как это назвать? дума ли это или дре­мота, спится ли ей или Не спится? глаза полузакрыты, на щеках легкий румянец будто румянец сна... да, это дремота. Теперь, видите сами, часто должно пролетать время так, что Вера Павловна еще не успеет подняться, чтобы взять ванну (это устроено удобно, стоило поря­дочных хлопот: надобно было провести в ее комнату кран от крана и от котла в кухне; и правду сказать, довольно много дров выходит на эту роскошь, но что ж, это теперь можно было позволить себе? Да, очень часто Вера Пав­ловна успевает взять ванну и опять прилечь отдохнуть, понежиться после нее до появления Саши, а часто, даже

в гошпиталь, или в клиники, или в академическую ауди­торию, но с последнею чашкою Саша уже взял сигару, и кто-нибудь из них напоминает другому «принимаемся за дело», или «довольно, довольно, теперь за дело» – за какое дело? А как же, урок или репетиция по студенче­ству Веры Павловны: Саша ее репетитор по занятиям медициною, но еще больше нужна его помощь по приго­товлению из тех предметов гимназического курса для эк­замена, заниматься которыми ей одной было бы уж слишком скучно; особенно ужасная вещь – это матема­тика: едва ли не еще скучнее латинский язык; но нельзя, надобно поскучать над ними, впрочем, не очень же мно­го: для экзамена, заменяющего гимназический аттестат, в медицинской академии требуется очень, очень немного: например, я не поручусь, что Вера Павловна когда-ни­будь достигнет такого совершенства в латинском языке, чтобы перевести хотя две строки из Корнелия Непота, но она уже умеет разбирать латинские фразы, попадающие­ся в медицинских книгах, потому что это знание, надоб­ное ей, да и очень не мудреное. Нет, однако ж, довольно об этом, я уж вижу, что до невозможности компромети­рую Веру Павловну: вероятно проница...

человек просто человек, занимающийся своим делом, и больше ничего.

Полезная для проницательного читателя беседа о си­нем чулке, то есть о нем, оторвала меня от рассказа о том, как теперь проходит день Веры Павловны. «Те­перь» – это значит, когда ж? Да когда угодно с твой по­ры, как она поселилась в Сергиевской улице, и вот до сих пор. А впрочем, что ж и продолжать это описание. Разве только вообще сказать, что та перемена, которая началась в характере вечера Веры Павловны от возоб­новления знакомства с Кирсановым на Васильевском острове, совершенно развилась теперь, что теперь Кир­сановы составляют центр уже довольно большого числа семейств, все молодых семейств, живущих так же ладно и счастливо, как они, и точно таких же по своим поняти­ям, как они, и что музыка и пенье, опера и поэзия, вся­кие-гулянья и танцы наполняют все свободные вечера каждого из этих семейств, потому что каждый вечер есть какое-нибудь сборище у того или другого семейства или какое-нибудь другое устройство вечера для разных же­лающих. Вообще, на этих сборищах и всяких других пре­провождениях времени бывает в наличности наполовину всего кружка, и Кирсановы, как другие, наполовину ве­черов проводят в этом шуме. Но и об этом нечего гово­рить, это понятно само собою. Но есть одна вещь, о ко­торой, к несчастию, слишком многим надобно толковать

Отчего это так? А это уж секрет; я вам, пожалуй, вы­дам его. Хороший секрет, славно им пользоваться, и не мудрено, только надобно иметь для этого чистое сердце и честную душу, да нынешнее понятие о правах челове­ка, уважение к свободе того, с кем живешь. Только, – больше и секрета нет никакого. Смотри на жену, как смотрел на невесту, знай, что она каждую минуту имеет право сказать: «я недовольна тобою, прочь от меня»; смотри на нее так, и она через девять лет после твоей свадьбы будет внушать тебе такое же поэтическое чув­ство, как невеста, нет, более поэтическое, более идеаль­ное в хорошем смысле слова. Признавай ее свободу так же открыто и формально, и без всяких оговорок, как признаешь свободу твоих друзей чувствовать или не чув­ствовать дружбу к тебе, и тогда, через десять лет, через двадцать лет после свадьбы, ты будешь ей так же мил, как был женихом. Так живут мужья и жены из нынешних людей. Очень завидно. Но зато же ведь они и честны друг перед другом, они любят друг друга через десять лет после свадьбы сильнее и поэтичнее, чем в день свадьбы, но зато же ведь в эти десять лет ни он, ни она не дали друг другу притворного поцелуя, не сказали ни одного притворного слова. «Ложь не выходила из уст его», ска­зано про кого-то в какой-то книге. «Нет притворства в сердце его», сказано про кого-то в какой-то, может быть, в той же книге. Читают книгу и думают: «какая изу­мительная нравственная высота приписывается ему!» Писали книгу и думали: «это мы описываем такого чело­века, которому все должны удивляться». Не предвидели, кто писал книгу, не понимают, кто читает ее, что нынеш-

«Будто мой аппетит ослабевает, будто мой вкус тупе­ет оттого, что я не голодаю, а каждый день обедаю без помехи и хорошо. Напротив, мой вкус развивается отто­го, что мой стол хорош. А аппетит я потеряю только вме­сте с жизнью, без него нельзя жить» (это уж грубый ма­териализм, замечаю я вместе с проницательным читателем).

Эти разговоры постоянны, но вовсе не часты. Корот­ки и очень не часты. В самом деле, что об этом много и часто говорить?