Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
стонать. Миленький услышал этот стон и вошел в мою
комнату, а я уже пела (все во сне), потому что пришла
моя любимая красавица и утешила меня. Миленький
был моею горничною. Так было стыдно. Но он такой
скромный, только поцеловал мое плечо».
– Будто только написано? Меня не обманешь, читай... – Опять под рукою гостьи выступают новые слова,
и Вера Павловна против воли читает их:
«А ведь это даже как будто обидно».
– Переверни несколько страниц назад.
«Ныне я ждала своего друга Д. на бульваре, подле
Нового моста: там живет дама, у которой я думала быть
гувернанткою. Но она не согласилась. Мы с Д. вернулись домой очень унылые. Я в своей комнате перед обедом все думала, что лучше умереть, чем жить, как я живу
теперь, и вдруг, за обедом, Д. говорит: «Вера Павловна,
пьем за здоровье моей невесты и вашего жениха». Я едва могла удержаться, чтобы не заплакать тут же при
всех, от радости такого неожиданного избавления. После обеда мы долго говорили с Д. о том, как мы будем
жить. Как я его люблю: он выводит меня из подвала».
– Читай же все.
– Больше ничего нет.
– Смотри. – Опять под рукою гостьи выступают новые строки.
– Я не хочу читать, – в страхе говорит Вера Павловна; она еще не разобрала, что написано на этих новых
строках, но ей уже страшно.
– Не можешь не читать, когда я велю: читай!
Вера Павловна читает:
311
«Так неужели же я люблю его за то, что он выводит
меня из подвала? не самого его, а свое избавление из
подвала?»
– Переверни еще назад, читай самую первую страницу.
«В день моего рождения, сегодня, я в первый раз говорила с Д. и полюбила его. Я еще ни от кого не слышала таких благородных, утешительных слов. Как он сочувствует всему, что требует сочувствия, хочет помогать
всему, что требует помощи; как он уверен, что счастье
для людей возможно, что оно должно быть, что злоба
и горе не вечно, что быстро идет к нам новая, светлая
жизнь. Как у меня радостно расширялось сердце, когда
я слышала эти уверения от человека ученого, серьезного: ведь ими подтверждались мои мысли... Как добр он
был, когда говорил о нас, бедных женщинах. Каждая
женщина полюбит такого человека. Как он умен, как он
благороден, как он добр!»
– Хорошо. Переверни опять на последнюю страницу.
– Но эту страницу я уж прочла.
– Нет, это еще не последняя. Переверни еще лист.
– Но на этом листе ничего нет.
– Читай же! Видишь, как много на нем написано. –
И опять от прикосновения руки гостьи выступили строки, которых не было.
Сердце Веры Павловны холодеет.
– Я не хочу читать, я не могу читать.
– Я велю. Должна.
– Не могу и не хочу.
– Так я тебе прочту, что у тебя написано. – Слушай:
«Он человек благородный, он мой избавитель. Но бла-
312
городством внушается уважение, доверие, готовность
действовать заодно, дружба; избавитель награждается
признательностию, преданностию. Только. У него натура, быть может, более пылкая, чем у меня. Когда кипит
кровь, ласки его жгучи. Но есть другая потребность, потребность тихой, долгой ласки, потребность сладко дремать в нежном чувстве. Знает ли он ее? Сходны ли наши
натуры, наши потребности? Он готов умереть для меня, – и я для него. Но довольно ли этого? Мыслями ли
обо мне живет он? Мыслями ли о нем живу я? Люблю ли
я его такою любовью, какая нужна мне? Прежде я не
знала этой потребности тихого, нежного чувства – нет,
мое чувство к нему не...»
– Я не хочу слышать больше! – Вера Павловна с негодованием отбрасывает дневник. – Гадкая! злая! зачем
ты здесь! Я не звала тебя, уйди!
Гостья смеется тихим, добрым смехом.
– Да, ты не любишь его; эти слова написаны твоею
рукою.
– Проклинаю тебя!»
Вера Павловна просыпается с этим восклицанием,
и быстрее, чем сознала она, что видела только сон и что
она проснулась, она уже вскочила, она бежит.
– Мой милый, обними меня, защити меня! Мне снился страшный сон! – Она жмется к мужу. – Мой милый,
ласкай меня, будь нежен со мною, защити меня!
– Верочка, что с тобою? – муж обнимает ее. – Ты
вся дрожишь. – Муж целует ее. – У тебя на щеках слезы, у тебя холодный пот на лбу. Ты босая бежала по хо-
313
лодному полу, моя милая; я целую твои ножки, чтобы согреть их.
– Да, ласкай меня, спаси меня! мне снился гадкий
сон, мне снилось, что я не люблю тебя.
– Милая моя, кого же ты любишь, как не меня? Нет,
это пустой, смешной сон!
– Да, я люблю тебя, только ласкай меня, целуй ме-
ня, – я тебя люблю, я тебя хочу любить.
Она крепко обнимает мужа, вся жмется к нему и,
успокоенная его ласками, тихо засыпает, целуя его.
XX
В это утро Дмитрий Сергеич не идет звать жену пить
чай: она здесь, прижавшись к нему; она еще спит; он
смотрит на нее и думает: «что это такое с ней, чем она
была испугана, откуда этот сон?»
– Оставайся здесь, Верочка, я внесу сюда чай; не
вставай, мой дружочек, я подам тебе, ты умоешься не
вставая.
– Да, я не буду вставать, я полежу, мне так хорошо
здесь: какой ты умный за это, миленький, как я тебя полюбила. Вот я и умылась, теперь неси сюда чай; нет,
прежде обними меня! – И Вера Павловна долго не выпускала мужа, обнявши. – Ах, мой миленький, какая
я смешная! как я к тебе прибежала! Что теперь подумает
Маша? Нет, мы это скроем от нее, что я проснулась у тебя. Принеси мне сюда одеваться. Ласкай меня, мой миленький, ласкай меня, я хочу любить тебя, мне нужно
любить! Я буду любить тебя, как еще не любила!
314
Комната Веры Павловны стоит пустая. Вера Павловна, уж не скрываясь от Маши, поселилась в комнате мужа. «Какой он нежный, какой он ласковый, мой милый, и
я могла вздумать, что не люблю тебя? Какая я смешная!»
– Верочка, теперь ты успокоилась, моя милая; скажи
же мне, что тебе приснилось третьего дня?
– Ах, пустяки! Мне только и приснилось, что я тебе
сказала, что ты мало ласкаешь меня. А теперь мне хорошо. Зачем мы не жили с тобою всегда так? Тогда мне не
приснился бы этот гадкий сон, страшный, гадкий, я не
хочу помнить его!
– Да ведь мы без него не жили бы, как теперь.
– Правда; я ей очень благодарна, этой гадкой: она не
гадкая, хорошая.
– Кто «она»? У тебя, кроме прежней красавицы, еще
новая подруга?
– Да, еще новая. Ко мне приходила какая-то женщина, с таким очаровательным голосом, гораздо лучше Бозио, а какие руки у нее! Ах, какая дивная красота! Только
руку я и видела: сама она пряталась за пологом, мне снилось, что у моей постели, – за то же я ее и бросила, что на
ней это приснилось, – что у ней есть полог и что гостья
прячется за ним; но какая дивная рука, мой милый! И она
пела про любовь и подсказывала мне, что такое любовь.
Теперь я поняла, мой милый. Какая была я глупенькая,
я не понимала, ведь была девочка, глупенькая девочка?
– Моя милая, ангел мой, всему своя пора. И то, как
мы прежде жили с тобою – любовь; и то, как теперь живем, – любовь; одним нужна одна, другим другая любовь: тебе прежде было довольно одной, теперь нужна
315
другая. Да, ты теперь стала женщиной, мой друг, и что
прежде было не нужно тебе, стало нужно теперь.
Проходит неделя, две. Вера Павловна нежится; в своей комнате бывает она теперь только, когда мужа нет
дома или когда он работает, – да нет, и когда работает,
она часто сидит у него в кабинете; когда заметит, что
мешает, что работа требует полного внимания, тогда
зачем же мешать? Но ведь таких работ у каждого мало,
большая часть и ученой работы – чисто механическая;
поэтому три четверти времени он видит подле себя жену, и порою они приласкают друг друга. Только одно
изобретение было нужно: купить другой диван, поменьше мужнина. И вот Вера Павловна после обеда нежится на своем диванчике; у диванчика сидит муж и любуется на нее.
– Милый мой, зачем ты целуешь мои руки? ведь
я этого не люблю.
– Да? я и забыл, что обижаю тебя, ну, и буду обижать.
– Миленький мой, ты во второй раз избавляешь меня: спас меня от злых людей, спас меня от себя самой!
Ласкай меня, мой милый, ласкай меня!
Проходит месяц. Вера Павловна нежится после обеда на своем широком, маленьком, мягком диванчике
в комнате своей и мужа, то есть в кабинете мужа. Он
присел на диванчик, а она обняла его, прилегла головой
к его груди, но она задумывается; он целует ее, но не
316
проходит задумчивость ее, и на глазах чуть ли не готовы
навернуться слезы.
– Верочка, милая моя, что ты задумчива?
Вера Павловна плачет и молчит. Нет она утерла слезы.
– Нет, не ласкай, мой милый! Довольно. Благодарю
тебя! – и она так кротко и искренно смотрит на него. –
Благодарю тебя, ты так добр ко мне.
– Добр, Верочка? Что это, как это?
– Добр, мой милый; ты добрый.
Проходит два дня. Вера Павловна опять нежится после обеда, нет, не нежится, а только лежит и думает,
и лежит она в своей комнате, на своей кроватке. Муж
сидит подле нее, обнял ее, Тоже думает.
«Да, это не то. Во мне нет того»,– думает Лопухов.
«Какой он добрый, какая я неблагодарная!», – думает Вера Павловна.
Вот что они думают.
Она говорит:
– Мой милый, иди к себе, занимайся или отдохни, –
и хочет сказать, и умеет сказать эти слова простым, не
унылым тоном.
– Зачем же, Верочка, ты гонишь меня? мне и здесь
хорошо, – и хочет и умеет сказать эти слова простым,
веселым тоном.
– Нет, иди, мой милый. Ты довольно делаешь для меня. Иди, отдохни.
Он целует ее, и она забывает свои мысли, и ей опять
так сладко и легко дышать.
– Благодарю тебя, мой милый, – говорит она.
317
А Кирсанов совершенно счастлив. Трудновата была
борьба на этот раз, но зато и сколько внутреннего удовольствия доставляла она ему, и это удовольствие не
пройдет вместе с нею, а будет греть его грудь долго, до
конца жизни. Он честен. Да. Он сблизил их. Да, в самом
деле сблизил. Кирсанов лежит на диване, курит и думает: «Будь честен, то есть расчетлив, не просчитывайся
в расчете, помни сумму, помни, что она больше своей
части, то есть, твоя человеческая натура сильнее, важнее для тебя, чем каждое отдельное твое стремление,
предпочитай же ее выгоды выгодам каждого отдельного
твоего стремления, если они как-нибудь разноречат, –
вот только и всего, это и называется попросту: будь честен, и все будет отлично. Одно правило, и какое немудрое, вот и весь результат науки, вот и весь свод законов
счастливой жизни. Да, счастливы те, которые родились
с наклонностью понять это простое правило. И я довольно счастлив в этом отношении. Конечно, я много, вероятно, больше, чем натуре, обязан развитию. А постепенно это будет развиваться в обычное правило, внушаемое
всем воспитанием, всею обстановкою жизни. Да, тогда
будет всем легко жить на свете, вот как теперь мне. Да,
я доволен. Надобно, однако, зайти к ним: я не был уж недели три. Пора, хоть это уж и неприятно мне. Меня уж
не тянет к ним. Но пора. Заеду на днях на полчаса. Или
не отложить ли на месяц? Кажется, можно. Да, отступление сделано вполне, маневры кончены; скрылся из
виду, и теперь не заметят, три недели или три месяца не
был я у них. А приятно издали думать о людях, с которыми поступил честно. Отдыхаю на лаврах».
318
А Лопухов еще через два-три дня, тоже после обеда,
входит в комнату жены, берет на руки свою Верочку, несет ее на ее оттоманку к себе: «Отдыхай здесь, мой
друг», и любуется на нее. Она задремала, улыбаясь; он
сидит и читает. А она уж опять открыла глаза и думает:
«Как у него убрана комната: кроме необходимого, ничего нет. Нет, есть и у него свои прихоти: вот огромный
ящик сигар, который я ему подарила в прошлом году, он
еще стоит цел, ждет своего срока. Да, это его единственная прихоть, одна роскошь – сигары. Нет, вот и еще роскошь: фотография этого старика; какое благородное
лицо у старика, какая смесь незлобия и проницательности в его глазах, во всем выражении лица! Сколько хлопот было Дмитрию достать эту фотографию. Ведь портретов Овэна нет нигде, ни у кого. Писал три письма,
двое из бравших письма не отыскали старика, третий нашел, и сколько мучил его, пока удалась действительно
превосходная фотография, и как Дмитрий был счастлив,
когда получил ее, и письмо от «святого старика», как он
зовет его, письмо, в котором Овэн хвалит меня, со слов
его. А вот и другая роскошь: мой портрет; полгода он копил деньги, чтобы просить хорошего живописца,
и сколько они с этим молодым живописцем мучили меня.
Два портрета – и только. Неужели дорого стоило бы купить гравюр и фотографий, как у меня? У него нет и цветов, которых так много в моей комнате; отчего же ему не
нужны цветы, а мне нужны? Неужели оттого, что я женщина? Что за пустяки! Или это оттого, что он серьезный,
ученый человек? Но ведь у Кирсанова и гравюры, и цветы, а он также серьезный и ученый человек.
319
И почему ему скучно отдавать мне много времени?
Ведь я знаю, что это ему стоит усилия. Неужели оттого,
что он серьезный и ученый человек? Но ведь Кирсанов…
нет, нет, он добрый, добрый, он все для меня сделал, все
готов с радостью для меня сделать! Кто может так любить
меня, как он? И я его люблю, и я готова на все для него...»
– Верочка, а ты уж не дремлешь, мой милый друг?
– Миленький мой, отчего у тебя в комнате нет цветов?
– Изволь, мой друг, я заведу. Завтра же. Мне просто
не случилось подумать об этом, что это хорошо. А это
очень хорошо.
– И о чем еще просила бы я тебя: купи себе фотографий, или лучше, я тебе куплю на свои деньги и цветов,
и фотографий.
– Тогда, действительно, они будут мне приятны.
Я и так люблю их, но тогда мне приятнее будет иметь их.
Но, Верочка, ты была задумчива, ты думала о своем сне.
Позволишь ли ты мне просить тебя, чтоб ты побольше
рассказала мне об этом сне, который так напугал тебя?
– Мой милый, теперь я не думала о нем. И мне так
тяжело вспоминать его.
– Но, Верочка, быть может, мне полезно будет знать его.
– Изволь, мой милый. Мне снялось, что я скучаю оттого, что не поехала в оперу, что я думаю о ней, о Бозио;
ко мне пришла какая-то женщина, которую я сначала
приняла за Бозио и которая все пряталась от меня; она
заставила меня читать мой дневник; там было написано
все только о том, как мы с тобою любим друг друга, а когда она дотрагивалась рукою до страниц, на них показывались новые слова, говорившие, что я не люблю тебя.
320
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]