Что делать

день, встал и сказал, что может ехать домой. «Я был с ва­ми откровеннее, чем с другими; вы видите, что такие люди, как я, не имеют права связывать чью-нибудь судьбу с сво­ею». – «Да, это правда, – сказала она, – вы не можете жениться. Но пока вам придется бросить меня, до тех пор любите меня». – «Нет, и этого я не могу принять, – ска­зал он, – я должен подавить в себе любовь: любовь к вам связывала бы мне руки, они и так нескоро развяжутся у меня, – уж связаны. Но развяжу. Я не должен любить». Что было потом с этою дамою? В ее жизни должен был произойти перелом; по всей вероятности, она и сама сде­лалась особенным человеком. Мне хотелось узнать. Но я этого не знаю, Кирсанов не сказал мне ее имени, а сам тоже не знал, что с нею: Рахметов просил его не видаться с нею, не справляться о ней: «Если я буду полагать, что вы будете что-нибудь знать о ней, я не удержусь, стану спра­шивать, а это не годится». Узнав такую историю, все вспомнили, что в то время, месяца полтора или два, а, мо­жет быть, и больше, Рахметов был мрачноватее обыкно­венного, не приходил в азарт против себя, сколько бы ни кололи ему глаза его гнусною слабостью, то есть сигара­ми, и не улыбался широко и сладко, когда ему льстили именем Никитушки Ломова. А я вспомнил и больше: в то лето, три-четыре раза, в разговорах со мною, он, через не­сколько времени после первого нашего разговора, полю­бил меня за то, что я смеялся (наедине с ним) над ним, и в ответ на мои насмешки вырывались у него такого рода слова: «Да, жалейте меня, вы правы, жалейте: ведь и я то­же не отвлеченная идея, а человек, которому хотелось бы жить. Ну, да это ничего, пройдет», – прибавлял он. И

Все это очень похоже на Рахметова, даже эти «нуж­но», запавшие в памяти рассказчика. Летами, голосом, чертами лица, насколько запомнил их рассказчик, проез­жий тоже подходил к Рахметову; но рассказчик тогда не обратил особого внимания на своего спутника, который к тому же недолго и был его спутником, всего часа два: сел в вагон в каком-то городишке, вышел в какой-то де­ревне; потому рассказчик мог описывать его наружность лишь слишком общими выражениями, и полной досто­верности тут нет: по всей вероятности, это был Рахметов, а впрочем, кто ж его знает? Может быть, и не он.

Был еще слух, что молодой русский, бывший поме­щик, явился к величайшему из европейских мыслителей XIХ века, отцу новой философии, немцу, и сказал ему так: «у меня 30 000 талеров; мне нужно только 5000; осталь­ные я прошу взять у меня» (философ живет очень бед-

«Ну, думает проницательный читатель, теперь глав­ным лицом будет Рахметов и заткнет за пояс всех, и Ве­ра Павловна в него влюбится, и вот скоро начнется с Кирсановым та же история, какая была с Лопуховым». Ничего этого не будет, проницательный читатель; Рах­метов просидит вечер, поговорит с Верою Павловною; я не утаю от тебя ни слова из их разговора, и ты скоро увидишь, что если бы я не хотел передать тебе этого раз­говора, то очень легко было бы и не передавать его, и ход событий в моем рассказе нисколько не изменился бы от этого умолчания, и вперед тебе говорю, что когда Рахме­тов, поговорив с Верою Павловною, уйдет, то уже и со-

жанку сходить в булочную, поставил самовар, подал, ста­ли пить чай; Рахметов с полчаса посидел с дамами, выпил пять стаканов чаю, с ними опростал половину огромного сливочника и съел страшную массу печенья, кроме двух простых булок, служивших фундаментом: «имею право на это наслажденье, потому что жертвую целою полови­ною суток». Понаслаждался, послушал, как дамы убива­ются, выразил три раза мнение, что «это безумие» – то есть, не то, что дамы убиваются, а убить себя отчего бы то ни было, кроме слишком мучительной и неизлечимой физической болезни или для предупреждения какой-ни­будь мучительной неизбежной смерти, например, коле­сования; выразил это мнение каждый раз в немногих, но сильных словах, по своему обыкновению, налил шестой стакан, вылил в него остальные сливки, взял остальное печенье, – дамы уже давно отпили чай, – поклонился и ушел с этими материалами для финала своего матери­ального наслаждения опять в кабинет, уже вполне поси­баритствовать несколько, улегшись на диване, на каком спит каждый, но который для него нечто уже вроде капу­анской роскоши. «Имею право на праздник, потому жертвую двенадцатью или четырнадцатью часами време­ни». Кончив материальное наслаждение, возобновил ум­ственное – чтение комментария на «Апокалипсис». Часу в девятом приехал полицейский чиновник сообщить же­не застрелившегося дело, которое теперь уже вполне было разъяснено; Рахметов сказал, что жена уж знает и толковать с нею нечего; чиновник был очень рад, что избавился от раздирательной сцены. Потом явились Ма­ша и Рахель, началась разборка платья и вещей; Рахель

и находился дома, он сидел у меня часа два или более по­сле того, как он написал записку, столько огорчившую вас. Он-то и просил...

– Вникните в это выражение: «сойти со сцены» и не осуждайте меня преждевременно. Он употребил это вы­ражение в записке, полученной вами, не так ли? и мы будем употреблять именно его, потому что оно очень верно и удачно выбрано.

В глазах Веры Павловны стало выражаться недоуме­ние; ей все яснее думалось: «я не знаю, что это? что же