Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
А вот эти и чаще, и длиннее.
– Саша, как много поддерживает меня твоя любовь.
Через нее я делаюсь самостоятельна, я выхожу из всякой зависимости и от тебя, – даже от тебя. А для тебя
что принесла моя любовь?
– Для меня? Не менее, чем для тебя. Это постоянное,
сильное, здоровое возбуждение нерв, оно необходимо развивает нервную систему (грубый материализм, замечаем
опять мы с проницательным читателем); поэтому умственные и нравственные силы растут во мне от моей любви.
– Да, Саша, я слышу от всех, – сама я плохая свидетельница в этом, мои глаза подкуплены, но все видят то
же: твои глаза яснеют, твой взгляд становится сильнее
и зорче.
– Верочка, что хвалиться или не хвалиться мне перед
тобою? Мы один человек; но должно в самом деле отражаться и в глазах. Моя мысль стала много сильнее. Когда
я делаю вывод из наблюдений, общий обзор фактов, я теперь в час кончаю то, над чем прежде должен был думать
несколько часов. И я могу теперь обнимать мыслью гораздо больше фактов, чем прежде, выводы у меня выходят и шире и полнее. Если бы, Верочка, во мне был какой-нибудь зародыш гениальности, я с этим чувством
стал бы великим гением. Если бы от природы была во
мне сила создать что-нибудь маленькое новое в науке,
я от этого чувства приобрел бы силу пересоздать науку.
Но я родился быть только чернорабочим, темным мелким тружеником, который разрабатывает мелкие частные вопросы. Таким я и был без тебя. Теперь, ты знаешь,
я уж не то: от меня начинают ждать больше, думают, что
491
я переработаю целую большую отрасль науки, все учение об отправлениях нервной системы. И я чувствую, что
исполню это ожидание. В двадцать четыре года у человека шире и смелее новизна взглядов, чем в двадцать девять лет (потом говорится: в тридцать лет, в тридцать два
года и так дальше), но тогда у меня не было этого в таком
размере, как теперь. И я чувствую, что я все еще расту,
когда без тебя я давно бы уже перестал расти. Да я уж
и не рос последние два-три года перед тем, как мы стали
жить вместе. Ты возвратила мне свежесть первой молодости, силу идти гораздо дальше того, на чем я остановился бы, на чем я уж и остановился было без тебя.
– А энергия работы, Верочка, разве мало значит?
Страстное возбуждение сил вносится и в труд, когда вся
жизнь так настроена. Ты знаешь, как действует на энергию умственного труда кофе, стакан вина, то, что дают
они другим на час, за которым следует расслабление, соразмерное этому внешнему и мимолетному возбуждению, то имею я теперь постоянно в себе, – мои нервы
сами так настроены постоянно, сильно, живо. (Опять
грубый материализм, замечаем и проч.)
Эти разговоры чаще и длиннее.
«Кто не испытывал, как возбуждает любовь все силы
человека, тот не знает настоящей любви».
«Любовь в том, чтобы помогать возвышению и возвышаться».
«У кого без нее не было бы средств к деятельности,
тому она дает их. У кого они есть, тому она дает силы
пользоваться ими».
492
«Только тот любит, кто помогает любимой женщине
возвышаться до независимости».
«Только тот любит, у кого светлеет мысль и укрепля-
ются руки от любви».
И вот эти разговоры очень часты:
– Мой милый, я читаю теперь Боккаччио (какая безнравственность! замечаем мы с проницательным читателем, – женщина читает Боккаччио! Это только мы с ним
можем читать. Но я, кроме того, замечаю еще вот что:
женщина в пять минут услышит от проницательного читателя больше сальностей, очень благоприличных, чем
найдет во всем Боккаччио, и уж, конечно, не услышит от
него ни одной светлой, свежей, чистой мысли, которых
у Боккаччио так много): ты правду говорил, мой милый,
что у него громадный талант. Некоторые его рассказы
надобно, по-моему, поставить рядом с лучшими шекспировскими драмами по глубине и тонкости психологического анализа.
– А как тебя забавляют его комические рассказы,
в которых он так бесцеремонен?
– Некоторые забавны, но вообще эти рассказы скучны, как всякий слишком грубый фарс.
– Но это надобно извинить ему, – ведь он жил за пятьсот лет до нас; то, что нам кажется слишком сальным,
слишком площадным, тогда не считалось неприличием.
– Как и многие наши обычаи и весь наш тон будут казаться грубы и грязны гораздо меньше, чем через пятьсот
лет. Но это не занимательно, я говорю о тех его рассказах, превосходных, в которых серьезно изображается
493
страстная, высокая любовь. В них всего виднее его великий талант. Но вот что я хотела сказать, Саша: он изображает очень хорошо и сильно, судя по этому, можно
сказать, что тогда не знали той неги любви, как теперь,
любовь тогда не чувствовалась так сильно, хоть и говорят, что это была эпоха самого полного наслажденья любовью. Нет, как можно, они не наслаждались ею и вполовину так сильно. Их чувства были слишком
поверхностны, их упоение еще слишком слабо и слишком мимолетно.
«Сила ощущения соразмерна тому, из какой глубины организма оно поднимается. Если оно возбуждается
исключительно внешним предметом, внешним доводом, оно мимолетно и охватывает только одну свою
частную сторону жизни. Кто пьет только потому, что
ему подносят стакан, тот мало смыслит вкус в вине, оно
слишком мало доставляет ему удовольствия. Наслаждение уже гораздо сильнее, когда корень его в воображении, когда воображение ищет предмета и повода
к наслаждению. Тут кровь волнуется уже гораздо сильнее, и уже заметна некоторая теплота в ней, дающая
впечатлению гораздо больше неги. Но это еще очень
слабо сравнительно с тем, когда корень отношений, соединенных с наслаждением, находится в самой глубине
нравственной жизни. Тут возбуждение проникает всю
нервную систему, волнует ее долго и чрезвычайно
сильно. Тут теплота проникает всю грудь: это уж не одно биение сердца, которое возбуждается фантазиею,
нет, вся грудь чувствует чрезвычайную свежесть и легкость; это похоже на то, как будто изменяется атмос-
494
фера, которою дышит человек, будто воздух стал гораздо чище и богаче кислородом, это ощущение вроде
того, какое доставляется теплым солнечным днем, это
похоже на то, что чувствуешь, греясь на солнце, но
разница огромная в том, что свежесть и теплота развиваются в самых нервах, прямо воспринимаются ими,
без всякого ослабления своей ласкающей силы посредствующими элементами».
«Я очень довольна, что еще во время бросила эту невыгодную манеру. Это правда: надобно, чтобы обращение крови не задерживалось никакими стеснениями. Но
зачем после этого так восхищаться, что цвет кожи стал
нежнее? Это так должно быть. И от каких пустяков! Пустяки, но как это портит ногу! Чулок должен держаться
сам, весь, и слегка; линия стала правильна, этот перерез
исчезает.
Это не так скоро проходит. А ведь я только три года
носила корсет, я бросила его еще до нынешней нашей
жизни. Но правда, что наши платья все-таки теснят талью и без корсета. Но правда ли, что и это пройдет, как
исправилась нога? Правда, несколько проходит, – пройдет; как я довольна. Какой несносный покрой платья!
Давно бы пора понять, что гречанки были умнее, платье
должно быть широко от самых плеч, как одевались они.
Как наш покрой платья портит наш стан! Но у меня эта
линия восстановляется, как я рада этому!»
– Как ты хороша, Верочка!
– Как я счастлива, Саша!
495
И сладкие речи,
Как говор струй;
Его улыбка
И поцелуй.
Милый друг! погаси
Поцелуи твои;
И без них при тебе
Огнь пылает в крови.
И без них при тебе
Жжет румянец лицо,
И волнуется грудь,
И блистают глаза.
Словно в ночи звезда.
XVI
Четвертый сон Веры Павловны
И снится Вере Павловне сон, будто:
Доносится до нее знакомый, – о, какой знакомый те-
перь! – голос издали, ближе, ближе,
Wie herrlich leuchtet
Mir die Natur!
Wie glanzt die Sonne!
Wie lacht die Flur!
1
Wie herrlich leuchtet
Mir die Natur!
496
1
И видит Вера Павловна, что это так, все так...
Золотистым отливом сияет нива; покрыто цветами
поле, развертываются сотни, тысячи цветов на кустарнике, опоясывающем поле, зеленеет и шепчет подымающийся за кустарником лес, и он весь пестреет цветами;
аромат несется с нивы, с луга, из кустарника, от наполняющих лес цветов; порхают по веткам птицы, и тысячи
голосов несутся от ветвей вместе с ароматом; и за нивою, за лугом, за кустарником, лесом опять виднеются
такие же сияющие золотом нивы, покрытые цветами луга, покрытые цветами кустарники до дальних гор, покрытых лесом, озаренным солнцем, и над их вершинами
там и здесь, там и здесь, светлые, серебристые, золотистые, пурпуровые, прозрачные облака своими переливами слегка оттеняют по горизонту яркую лазурь; взошло
солнце, радуется и радует природа, льет свет и теплоту,
аромат и песню, любовь и негу в грудь, льется песня радости и неги, любви и добра из груди – «о земля! о нега!
о любовь! о любовь, золотая, прекрасная, как утренние
облака над вершинами тех гор»:
O Erd’! O Sonne!
O Gluck! O Lust!
Wie glanzt die Sonne!
Wie lacht die Flur! (нем.) –
Как мне природа
Блестит вокруг,
Как рдеет солнце,
Смеется луг!
(Перевод С.С. Заяицкого).
497
O Lieb’, o Liebe,
So goldenshon,
Wie Morgenwolken
Auf jenen Hoh’n!
1
– Теперь ты знаешь меня? Ты знаешь, что я хороша?
Но ты не знаешь; никто из вас еще не знает меня во всей
моей красоте. Смотри, что было, что теперь, что будет.
Слушай и смотри:
Wohl perlet im Glase der purpurne Wien,
Wohl glanzen die Augen der Gaste...
1
O Erd’! O Sonne!
2
O Gluck! O Lust!
O Lieb’, o Liebe,
So goldenshon,
Wie Morgenwolken
Auf jenen Hoh’n! (англ.) –
О мир, о солнце
О свет, о смех!
Любви, любови
О блеск златой,
Как горний облак
Над высью той!
(Перевод С.С. Заяицкого).
2
Wohl perlet im Glase der purpurne Wien,
Wohl glanzen die Augen der Gaste... (нем.) –
Как весело кубок бежит по рукам,
Как взоры пирующих ясны...
(Перевод С.П. Шевырева).
498
У подошвы горы, на окраине леса, среди цветущих
кустарников высоких густых аллей воздвигся дворец.
– Идем туда.
Они идут, летят.
Роскошный пир. Пенится в стаканах вино; сияют глаза пирующих. Шум и шепот под шум, смех и, тайком, пожатие руки, и порою украдкой неслышный поцелуй. –
«Песню! Песню! Без песни не полно веселие!» И встает
поэт. Чело и мысль его озарены вдохновением, ему говорит свои тайны природа, ему раскрывает свой смысл
история, и жизнь тысячелетий проносится в его песни
рядом картин.
1
Звучат слова поэта, и возникает картина.
Шатры номадов. Вокруг шатров пасутся овцы, лошади, верблюды. Вдали лес олив и смоковниц. Еще дальше,
дальше, на краю горизонта к северо-западу, двойной
хребет высоких гор. Вершины гор покрыты снегом,
склоны их покрыты кедрами. Но стройнее кедров эти пастухи, стройнее пальм их жены, и беззаботна их жизнь
в ленивой неге: у них одно дело – любовь, все дни их
проходят, день за днем, в ласках и песнях любви.
– Нет, – говорит светлая красавица, – это не обо
мне. Тогда меня не было. Эта женщина была рабыня.
Где нет равенства, там нет меня. Ту царицу звали Астарта. Вот она.
Роскошная женщина. На руках и на ногах ее тяжелые
золотые браслеты; тяжелое ожерелье из перлов и ко-
499
раллов, оправленных золотом, на ее шее. Ее волоса увлажены миррою. Сладострастие и раболепство в ее лице, сладострастие и бессмыслие в ее глазах.
«Повинуйся твоему господину; услаждай лень его
в промежутки набегов; ты должна любить его потому
что он купил тебя, и если ты не будешь любить его, он
убьет тебя», – говорит она женщине, лежащей перед
нею во прахе.
– Ты видишь, что это не я, – говорит красавица.
2
Опять звучат вдохновенные слова поэта. Возникает
новая картина.
Город. Вдали на севере и востоке горы: вдали на востоке и юге, подле на западе, море. Дивный город. Не велики в нем домы, и не роскошны снаружи. Но сколько
в нем чудных храмов! Особенно на холме, куда ведет
лестница с воротами удивительного величия и красоты:
весь холм занят храмами и общественными зданиями, из
которых каждого одного было бы довольно ныне, чтобы
увеличить красоту и славу великолепнейшей из столиц.
Тысячи статуй в этих храмах и повсюду в городе, – статуи, из которых одной было бы довольно, чтобы сделать
музей, где стояла бы она, первым музеем целого мира.
И как прекрасен народ, толпящийся на площадях, на
улицах: каждый из этих юношей, каждая из этих молодых
женщин и девушек могли бы служить моделью для статуи. Деятельный, живой, веселый народ, народ, вся
жизнь которого светла и изящна. Эти домы, не роскош-
500
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]