Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
Ведь вот и я хороший человек, а могли бы вы ужиться со
мною? Вы повесились бы от тоски со мною, – через
сколько дней, как вы полагаете?
– Через немного дней, – сказала Вера Павловна,
смеясь.
– Он не такое мрачное чудовище, как я, а все-таки
вы и он слишком не под стать друг другу. Кто должен был
первый заметить это? Кто старее летами, чей характер
установился раньше, кто имел больше опытности в жизни? Он был должен предвидеть и приготовить вас, чтобы
вы не пугались и не убивались. А он понял это лишь тогда, когда не только что вполне развилось чувство, которого он должен был ждать и не ждал, а когда уж даже
явилось последствие этого чувства, другое чувство. Отчего ж он не предвидел и не заметил? Глуп он, что ли?
Достало бы ума. Нет, от невнимательности, небрежности он пренебрегал своими отношениями к вам, Вера
Павловна, – вот что! А вы твердите: добрый он, любил
меня! – Рахметов, постепенно одушевляясь, говорил
уже с жаром. Но Вера Павловна остановила его.
– Я не должна слушать вас, Рахметов, – сказала она
тоном резкого неудовольствия, – вы осыпаете упреками
человека, которому я бесконечно обязана.
– Нет, Вера Павловна, если бы вам не нужно было
слушать этого, я бы не стал говорить. Что я в нынешний
день, что ли, заметил это? Что я, с нынешнего дня, что ли,
мог бы сказать это? Ведь вы знаете, что разговора со
мною нельзя избежать, если мне покажется, что нужен
разговор. Значит, я бы мог сказать вам это и прежде, но
ведь молчал же. Значит, если теперь стал говорить, то
401
нужно говорить. Я не говорю ничего раньше, чем нужно.
Вы видели, как я выдержал записку целых девять часов
в кармане, хоть мне и жалко было смотреть на вас. Но было нужно молчать, я молчал. Следовательно, если теперь
заговорил, что я очень давно думал об отношениях Дмитрия Сергеича к вам, стало быть, нужно говорить о них.
– Нет, я не хочу слушать, – с чрезвычайною горячностью сказала Вера Павловна: – я вас прошу молчать,
Рахметов. Я вас прошу уйти. Я очень обязана вам за то,
что вы потеряли для меня вечер. Но я вас прошу уйти.
– Решительно?
– Решительно.
– Хорошо-с, – сказал он, смеясь. – Нет-с, Вера
Павловна, от меня не отделаетесь так легко. Я предвидел этот шанс и принял свои меры. Ту записку, которая
сожжена, он написал сам. А вот эту, он написал по моей просьбе. Эту я могу оставить вам, потому что она не
документ. Извольте. – Рахметов подал Вере Павловне
записку.
«11 июля. Два часа ночи. Милый друг Верочка, выслушай все, что тебе будет говорить Рахметов. Я не
знаю, что хочет он говорить тебе, я ему не поручал говорить ничего, он не делал мне даже и намека о том, что он
хочет тебе говорить… Но я знаю, что он никогда не говорит ничего, кроме того, что нужно. Твой Д. А.»
Вера Павловна бог знает сколько раз целовала
эту записку.
– Зачем же вы не отдавали мне ее? У вас, может
быть, есть еще что-нибудь от него?
402
– Нет, ничего больше нет, потому что ничего больше
не было нужно. Зачем не отдавал? – пока не было в ней
надобности, не нужно было отдавать.
– Боже мой, как же зачем? Да для доставления мне
удовольствия иметь от него несколько строк после нашей разлуки.
– Да, вот разве для этого, – ну, это не так важно, –
он улыбнулся.
– Ах, Рахметов, вы хотите бесить меня!
– Так эта записка служит причиною новой ссоры
между нами? – сказал он, опять смеясь: если так, я отниму ее у вас и сожгу, ведь вы знаете, про таких людей,
как мы с вами, говорят, что для нас нет ничего святого.
Ведь мы способны на всякие насилия и злодейства. Но
что же, могу я продолжать?
Оба они поостыли, она от получения записки, он от
того, что просидел несколько минут молча, пока она целовала ее.
– Да, я обязана слушать.
– Он не замечал того, что должен был заметить, –
начал Рахметов спокойным тоном, – это произвело дурные последствия. Но если не винить его за то, что он не
замечал, это все-таки не извиняет его. Пусть он не знал,
что это должно неизбежно возникнуть из сущности данных отношений между вашим и его характером, он всетаки должен был на всякий случай приготовить вас к чему-нибудь подобному, просто как к делу случайности,
которой нельзя желать, которой незачем ждать, но которая все-таки может представиться: ведь за будущее никак нельзя ручаться, какие случайности может привести
403
оно. Эту-то аксиому, что бывают всякие случайности, уж,
наверное, он знал. Как же он оставлял вас в таком состоянии мыслей, что, когда произошло это, вы не были
приготовлены? То, что он не предвидел этого, произошло от пренебрежения, которое обидно для вас, но само
по себе вещь безразличная, ни дурная, ни хорошая; то,
что он не подготовил вас на всякий случай, произошло
из побуждения положительно дурного. Конечно, он действовал бессознательно, но ведь натура и сказывается
в таких вещах, которые делаются бессознательно. Подготовлять вас к этому противоречило бы его выводам,
ведь подготовкою ослаблялось бы ваше сопротивление
чувству, несогласному с его интересами. В вас возникло
такое сильное чувство, что и самое сильное ваше сопротивление осталось напрасным; но ведь это опять
случайность, что оно явилось с такою силою. Будь оно
внушено человеком, менее заслуживающим его, хотя
все-таки достойным, оно было бы слабее. Такие сильные чувства, против которых всякая борьба бесполезна, редкое исключение. Гораздо больше шансов для появления таких чувств, которые можно одолеть, если
сила сопротивления совершенно не ослаблена. Вот для
этих-то вероятнейших шансов ему и не хотелось ослаблять ее. Вот мотив, по которому он оставил вас неподготовленною и подверг стольким страданиям. Как вам
это нравится?
– Это неправда, Рахметов. Он не скрывал от меня
своего образа мыслей. Его убеждения были так же хорошо известны мне, как вам.
404
– Конечно, Вера Павловна. Скрывать это было бы
уже слишком. Мешать развитию в вас убеждений, которые соответствовали бы его собственным убеждениям,
для этого притворяться думающим не то, что думает, это
было бы уже прямо бесчестным делом. Такого человека
вы никогда бы и не полюбили. Разве я называл его дурным человеком? Он человек очень хороший, как же не
хороший? – я, сколько вам угодно, буду хвалить его.
Я только говорю, что прежде, чем возникло это дело, –
когда оно возникло, он поступал хорошо, но прежде, чем
оно возникло, он поступал с вами дурно. Из-за чего вы
мучились? Он говорил, – да тут и говорить-то нечего,
это видно само по себе, – из-за того, чтоб не огорчить
его. Как же могла остаться в вас эта мысль, что это очень
сильно огорчит его? Ей не следовало оставаться в вас.
Какое тут огорчение? Это глупо. Что за ревности такие!
– Вы не признаете ревности, Рахметов?
– В развитом человеке не следует быть ей. Это искаженное чувство, это фальшивое чувство, это гнусное
чувство, это явление того порядка вещей, по которому
я никому не даю носить мое белье, курить из моего мундштука; это следствие взгляда на человека, как на мою
принадлежность, как на вещь.
– Но, Рахметов, если не признавать ревности, из
этого выходят страшные последствия.
– Для того, кто имеет ее, они страшны, а для того,
кто не имеет ее, в них нет ничего не только страшного,
даже важного.
– Но вы проповедуете полную безнравственность,
Рахметов!
405
– Вам так кажется после четырех лет жизни с ним?
Вот в этом-то он и виноват. Сколько раз в день вы обедаете? Один. Был бы кто-нибудь в претензии на то, если
бы вы стали обедать два раза? Вероятно, нет. Почему ж
вы этого не делаете? Боитесь, что ли, огорчить кого-нибудь? Вероятно, просто потому, что это вам не нужно,
что этого вам не хочется. А ведь обед вещь приятная. Да
ведь рассудок и, главное, сам желудок говорит, что один
обед приятен, а другой уж был бы неприятен. Но если
у вас есть фантазия или болезненная охота обедать по
два раза, удержало бы вас от этого опасение огорчить
кого-нибудь? Нет, если бы кто огорчался этим или запрещал это, вы только стали бы скрываться, стали бы
кушать блюда в плохом виде, пачкали бы ваши руки от
торопливого хватанья кушанья, пачкали бы ваше платье
оттого, что прятали бы его в карманы, – только. Вопрос
тут вовсе не о нравственности или безнравственности,
а только о том, хорошая ли вещь контрабанда. Кого
удерживает понятие о том, что ревность – чувство, достойное уважения и пощады, что «ах, если я сделаю это,
я огорчу» – кого это заставляет попусту страдать в борьбе? Только немногих, самых благородных, за которых уж
никак нельзя опасаться, что натура их повлекла бы
к безнравственности. Остальных этот вздор нисколько
не удерживает, а только заставляет хитрить, обманывать, то есть делает действительно дурными. Вот вам
и все. Разве вам не известно это?
– Конечно, известно.
– Где ж вы после этого отыщете нравственную пользу ревности?
406
– Да ведь мы с ним сами всегда говорили в этом духе.
– Вероятно, не совсем в этом, или говорили слова, да
не верили друг другу, слыша друг от друга эти слова, а не
верили конечно потому, что беспрестанно слышали по
всяким другим предметам, а, может быть, и по этому самому предмету слова в другом духе; иначе как же вы мучились бог знает сколько времени? и из-за чего? Из-за
каких пустяков какой тяжелый шум! Сколько расстройства для всех троих, особенно для вас, Вера Павловна!
Между тем как очень спокойно могли бы вы все трое
жить по-прежнему, как жили за год, или как-нибудь переместиться всем на одну квартиру, или иначе переместиться, или как бы там пришлось, только совершенно
без всякого расстройства и по-прежнему пить чай втроем, и по-прежнему ездить в оперу втроем. К чему эти мученья? К чему эти катастрофы? и все оттого, что у вас,
благодаря прежнему дурному способу его держать вас
неприготовленною к этому, осталось понятие: «я убиваю
его этим», чего тогда вовсе не было бы. Да, он наделал
вам очень много лишнего горя.
– Нет, Рахметов, вы говорите ужасные вещи.
– Опять «ужасные вещи»! Для меня ужасны: мученья из-за пустяков и катастрофы из-за вздора.
– Так по-вашему, вся наша история – глупая мелодрама?
– Да, совершенно ненужная мелодрама с совершенно ненужным трагизмом. И в том, что, вместо простых
разговоров самого спокойного содержания, вышла раздирательная мелодрама, виноват Дмитрий Сергеич. Его
честный образ действия в ней едва-едва достаточен для
407
покрытия его прежней вины, что он не предотвратил эту
мелодраму подготовлением вас, да и себя, вероятно,
к очень спокойному взгляду на все это, как на чистый
вздор, из-за которого не стоит выпить лишний стакан
чаю или не допить одного стакана чаю. Он сильно виноват. Ну, да он довольно поплатился. Вылейте еще рюмку
хереса и ложитесь спать. Я достиг теперь и последней
цели своего посещения: вот уже три часа; если вас не будить, вы проспите очень долго. А я сказал Маше, чтобы
она не будила вас раньше половины одиннадцатого, так
что завтра, едва успеете вы напиться чаю, как уж надобно будет вам спешить на железную дорогу; ведь если и не
успеете уложить всех вещей, то скоро вернетесь, или
вам привезут их; как вы думаете сделать, чтобы вслед за
вами поехал Александр Матвеич, или сами вернетесь?
а вам теперь было бы тяжело с Машею, ведь не годилось
бы, если б она заметила, что вы совершенно спокойны.
Да где будет ей заметить в полчаса торопливых сборов?
Гораздо хуже была бы Мерцалова. Но я зайду к ней рано
поутру и скажу ей, чтобы не приезжала сюда, потому что
вы долго не спали, и не должно вас будить, а ехала бы
прямо на железную дорогу.
– Какая заботливость обо мне! – сказала Вера Пав-
ловна.
– Уж хоть этого-то не приписывайте ему, это уж
я сам. Но, кроме того, что я его браню за прежнее, –
в глаза ему я, конечно, наговорил побольше и посильнее, – кроме того, что он кругом виноват в возникновении всего этого пустого мучения, в самое время пустого
мученья он держал себя похвально.
408
XXXI
Скажи же, о проницательный читатель, зачем выведен Рахметов, который вот теперь ушел и больше не
явится в моем рассказе? Ты уж знаешь от меня, что это
фигура, не участвующая в действии...
– Неправда, – перебивает меня проницательный читатель: – Рахметов действующее лицо: ведь он принес
записку, от которой...
– Уж очень плох ты, государь мой, в эстетических
рассуждениях, которые так любишь, – перебиваю
я его, – после этого, по-твоему, – и Маша действующее
лицо? Ведь она, в самом начале рассказа, тоже принесла
письмо, от которого пришла в ужас Вера Павловна.
И Рахель действующее лицо? ведь она дала за вещи
деньги, без которых не могла бы Вера Павловна уехать.
И профессор N действующее лицо, потому что рекомендовал Веру Павловну в гувернантки г-же Б., без чего не
вышло бы сцены возвращения с Конногвардейского
бульвара? Может быть, и Конногвардейский бульвар
действующее лицо? потому что ведь без него не было бы
сцены свидания на нем и возвращения с него? А Гороховая улица, этак, выйдет уж самое главное действующее
лицо, потому что без нее не было б и домов, стоящих на
ней, значит, и дома Сторешникова, значит, не было бы
и управляющего этим домом, и дочери управляющего
этим домом не было бы, а тогда ведь и всего рассказа вовсе бы не было. Ну, однако, положим по-твоему, что все
это действующие лица: Конногвардейский бульвар
409
и Маша, Рахель и Гороховая улица, так ведь о них и сказано по пяти слов или того меньше, потому что действие
их такое, которое больше пяти слов не стоит,
а посмотрите-ка, сколько страниц отдано Рахметову.
– А, теперь знаю, – говорит проницательный читатель, – Рахметов выведен затем, чтобы произнесть приговор о Вере Павловне и Лопухове, он нужен для разговора с Верою Павловною.
– О, да как же ты плох, государь мой! Как раз наоборот понимаешь дело. Разве нужно было выводить особого человека затем, чтоб он высказал свое мнение о других лицах? По этаким надобностям, может быть выводят
и уводят людей в своих произведениях твои великие художники, а я, хоть и плохой писатель, а все-таки несколько получше понимаю условия художественности.
Нет, государь мой, Рахметов вовсе не был пущен для
этого. Сколько раз сама Вера Павловна, Лопухов, Кирсанов выражают сами свое мнение о своих поступках
и отношениях? Они люди не глупые, они сами могут рассудить, что хорошо, что дурно, на это им не нужно суфлера. Неужели ты думаешь, что сама Вера Павловна, когда
на досуге, через несколько дней, стала бы вспоминать
прошлую сумятицу, не осудила бы свою забывчивость
о мастерской точно так же, как осудил Рахметов? И неужели ты полагаешь, что Лопухов сам не думал о своих
отношениях к Вере Павловне всего того, что сказал
о нем Вере Павловне Рахметов? Он все это думал; порядочные люди сами думают о себе все то, что можно
сказать в осуждение им, потому-то, государь мой, они
и порядочные люди, – разве ты этого не знал? Очень же
410
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]