Что делать

янно с мужем, они все думают вместе, и мысль о нем при­мешана ко всем ее мыслям. Это много помогло ей разга­дать свое чувство. Прямо он сам нисколько не мог разъяснить эту загадку: пока чувство было темно для нее, для него оно было еще темнее; ему трудно было даже по­нять, как это возможно иметь недовольство, нисколько не омрачающее личного довольства, нисколько не отно­сящееся ни к чему личному. Это было для него странно­стью, во сто раз более темною, чем для нее. Но все-таки ей очень помогло то, что она постоянно думала о муже, постоянно была с ним, смотрела на него, думала с ним. Она стала замечать, что, когда приходит ей недоволь­ство, оно всегда сопровождается сравниванием, оно в том и состоит, что она сравнивает себя и мужа, – и вот блеснуло перед ее мыслью настоящее слово: «разница, обидная разница». Теперь ей понятно.

– Саша, какой милый этот NN (Вера Павловна на­звала фамилию того офицера, через которого хотела по­знакомиться с Тамберликом, в своем страшном сне), – он мне привез одну новую поэму, которая еще не скоро будет напечатана, – говорила Вера Павловна за обе­дом. – Мы сейчас же после обеда примемся читать, – да? Я ждала тебя, – все с тобою вместе, Саша. А очень хотелось прочесть.

шем племени. Положим, тоже приблизительно, что до семидесяти лет доживает такая же пропорция женщин, какая из мужчин доживает до шестидесяти пяти; если мы сообразим разность сроков развития, перевес крепости организма женщины выставится гораздо сильнее, чем предполагает статистик, не бравший в расчет разности лет совершеннолетия. Семьдесят лет – это три с поло­виною раза двадцать лет. Шестьдесят пять лет надобно делить на двадцать лет, сколько это будет? – да, в част­ном немного больше двух с половиною – так, два целых и шесть десятых. Значит, женщина проживает три с по­ловиною срока своего полного развития так же легко, как мужчина почти только два с половиною срока. А этою пропорциею измеряется крепость организма.

– Ах, Саша, разве это неотступные дела? Я занима­юсь ими, когда хочу, сколько хочу. Когда мне вздумается, я могу или очень сократить, или вовсе отложить их. Что­бы заниматься ими в такое время, когда мысли расстро­ены, нужно особое усилие воли, только оно заставит за­ниматься ими. Нет опоры в необходимости. Например, я занимаюсь хозяйством, трачу на это очень много вре­мени; но девять десятых частей этого времени я употре­бляю на него лишь по своей охоте. При порядочной при­слуге разве не пошло бы все почти так же, хотя бы я гораздо меньше занималась сама? И кому это нужно, чтобы с большою тратою времени шло несколько, не­множко получше того, чем шло бы при гораздо меньшей трате моего времени. Тоже, надобность этого только в моей охоте. Когда мысли спокойны, занимаешься эти­ми вещами; когда мысли расстроены, бросаешь их, по­тому что без них можно обойтись. Для важного всегда бросаешь менее важное. Лишь только чувства сильно разыгрываются, они вытесняют мысли о таких делах. У меня есть уроки; это уж несколько важнее: их я не мо­гу отбрасывать по произволу; но это все не то. Я внима­тельна к ним, только когда хочу; если я во время урока и мало буду думать о нем, он пойдет лишь немного хуже, потому что это преподавание слишком легко, оно не имеет силы поглощать мысль. И потом: разве я в самом деле живу уроками? Разве от них зависит мое положе­ние, разве они доставляют мне главные средства к обра­зу жизни, какой я веду? Нет, эти средства доставляла мне работа Дмитрия, теперь – твоя. Уроки приятны мо­ему чувству независимости, и на самом деле небесполез-