Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
а у Лопухова было в то время правило: кроме женщин,
ни перед кем первый не сторонюсь; задели друг друга
плечами; некто, сделав полуоборот, сказал: «что ты за
свинья, скотина», готовясь продолжать назидание, а Лопухов сделал полный оборот к некоему, взял некоего
в охапку и положил в канаву, очень осторожно, и стоит
над ним, и говорит: ты не шевелись, а то дальше протащу, где грязь глубже. Проходили два мужика, заглянули,
похвалили; проходил чиновник, заглянул, не похвалил,
но сладко улыбнулся; проезжали экипажи, – из них не
заглядывали: не было видно, что лежит в канаве; постоял Лопухов, опять взял некоего, не в охапку, а за руку,
поднял, вывел на шоссе, и говорит: «Ах, милостивый государь, как это вы изволили оступиться? Не повредились, надеюсь? Позвольте вас обтереть?» Проходил мужик, стал помогать обтирать, проходили два мещанина,
стали помогать обтирать, обтерли некоего и разошлись.
С Кирсановым не было такого случая, а был другой случай. Некая дама, у которой некие бывали на посылках,
вздумала, что надобно составить каталог библиотеки,
оставшейся после мужа-вольтерианца, который умер за
двадцать лет перед тем. Зачем именно через двадцать лет
понадобился каталог, неизвестно. Составлять каталог
подвернулся Кирсанов, взялся за 80 р.; работал полтора
месяца. Вдруг дама вздумала, что каталог не нужен, вошла в библиотеку и говорит: «Не трудитесь больше,
я передумала; а вот вам за ваши труды», и подала Кирсанову 10 р. «Я ваше ***, даму назвал по титулу, сделал
уже больше половины работы: из семнадцати шкапов
переписал десять». – «Вы находите, что я вас обидела
261
в деньгах? Nicolas, поди сюда, переговори с этим господином». Влетел Nicolas. – «Ты как смеешь грубить
maman?» – «Да ты, молокосос, – выражение неосновательное со стороны Кирсанова: Nicolas был старше
его годами пятью, – выслушал бы прежде». – «Люди!» – крикнул Nicolas. – «Ах, люди? Вот я тебе покажу
людей!» Во мгновение ока дама взвизгнула и упала в обморок, а Nicolas постиг, что не может пошевельнуть руками, которые притиснуты к его бокам, как железным
поясом, и что притиснуты они правою рукою Кирсанова,
и постиг, что левая рука Кирсанова, дернувши его за вихор, уже держит его за горло и что Кирсанов говорит:
«Посмотри, как легко мне тебя задушить» – и давнул
горло; и Nicolas постиг, что задушить точно легко, и рука
уже отпустила горло, можно дышать, только все держится за горло. А Кирсанов говорит, обращаясь к появившимся у дверей голиафам: «Стой, а то его задушу, расступитесь, а то его задушу». Все это постиг Nicolas
в одно мгновение ока и сделал помавание носом, что, дескать, он основательно рассуждает. «Теперь проводико, брат, меня до лестницы», сказал Кирсанов, опять обратясь к Nicolas, и, продолжая по-прежнему обнимать
Nicolas, вышел в переднюю и сошел с лестницы, издали
напутствуемый умиленными взорами голиафов, и на последней ступеньке отпустил горло Nicolas, отпихнул самого Nicolas и пошел в лавку покупать фуражку вместо
той, которая осталась добычею Nicolas.
Ну, что же различного скажете вы о таких людях? Все
резко выдающиеся черты их – черты не индивидуумов,
а типа, типа до того разнящегося от привычных тебе,
262
проницательный читатель, что его общими особенностями закрываются личные разности в нем. Эти люди среди
других, будто среди китайцев несколько человек европейцев, которых не могут различить одного от другого
китайцы: во всех видят одно, что они «красноволосые
варвары, не знающие церемоний»; на их глаза, ведь
и французы такие же «красноволосые», как англичане.
Да китайцы и правы: в отношениях с ними все европейцы, как один европеец, не индивидуумы, а представители
типа, больше ничего; одинаково не едят тараканов и мокриц, одинаково не режут людей в мелкие кусочки, одинаково пьют водку и виноградное вино, а не рисовое,
и даже единственную вещь, которую видят свою родную
в них китайцы, – питье чаю, делают вовсе не так, как китайцы: с сахаром, а не без сахару. Так и люди того типа,
к которому принадлежали Лопухов и Кирсанов, кажутся
одинаковы людям не того типа. Каждый из них – человек
отважный, не колеблющийся, не отступающий, умеющий взяться за дело, и если возьмется, то уже крепко
хватающийся за него, так что оно не выскользнет из рук:
это одна сторона их свойств: с другой стороны, каждый из
них человек безукоризненной честности, такой, что даже
и не приходит в голову вопрос: «Можно ли положиться
на этого человека во всем безусловно?» Это ясно, как то,
что он дышит грудью; пока дышит эта грудь, она горяча
и неизменна, – смело кладите на нее свою голову, на ней
можно отдохнуть. Эти общие черты так резки, что за ними сглаживаются все личные особенности.
Недавно зародился у нас этот тип. Прежде были толь-
ко отдельные личности, предвещавшие его; они были ис-
263
ключениями и, как исключения, чувствовали себя одинокими, бессильными, и от этого бездействовали, или
унывали, или экзальтировались, романтизировали, фантазировали, то есть не могли иметь главной черты этого
типа, не могли иметь хладнокровной практичности, ровной и расчетливой деятельности, деятельной рассудительности. То были люди, хоть и той же натуры, но еще
не развившейся до этого типа, а он, этот тип, зародился
недавно; в мое время его еще не было, хоть я не очень
старый, даже вовсе не старый человек. Я и сам не мог
вырасти таким, – рос не в такую эпоху; потому-то, что
я сам не таков, я и могу не совестясь выражать свое уважение к нему; к сожалению, я не себя прославляю, когда
говорю про этих людей: славные люди.
Недавно родился этот тип и быстро распложается. Он
рожден временем, он знамение времени, и, сказать ли? –
он исчезнет вместе с своим временем, недолгим временем. Его недавняя жизнь обречена быть и недолгою жизнью. Шесть лет тому назад этих людей не видели; три
года тому назад презирали; теперь... но все равно, что думают о них теперь; через несколько лет, очень немного
лет, к ним будут взывать: «Спасите нас!», и что будут они
говорить будет исполняться всеми; еще немного лет,
быть может, и не лет, а месяцев, и станут их проклинать,
и они будут согнаны со сцены, ошиканные, страмимые.
Так что же, шикайте и страмите, гоните и проклинайте,
вы получили от них пользу, этого для них довольно, и под
шумом шиканья, под громом проклятий, они сойдут со
сцены гордые и скромные, суровые и добрые, как были.
И не останется их на сцене? – Нет. Как же будет без
264
Них? – Плохо. Но после них все-таки будет лучше, чем
до них. И пройдут года, и скажут люди: «После них стало
лучше; но все-таки осталось плохо». И когда скажут это,
значит, пришло время возродиться этому типу, и он возродится в более многочисленных людях, в лучших формах, потому что тогда всего хорошего будет больше, и все
хорошее будет лучше; и опять та же история а новом виде. И так пойдет до тех пор, пока люди скажут: «Ну, теперь нам хорошо», тогда уж не будет этого отдельного
типа, потому что все люди будут этого типа, и с трудом
будут понимать, как же это было время, когда он считался особенным типом, а не общею натурою всех людей?
IX
Но как европейцы между китайцами все на одно лицо
и на одни манер только по отношению к китайцам, а на самом деле между европейцами несравненно больше разнообразия, чем между китайцами, так и в этом, по-видимому,
одном типе, разнообразие личностей развивается на разности более многочисленные и более отличающиеся друг от
друга, чем все разности всех остальных типов разнятся
между собою. Тут есть всякие люди: и сибариты, и аскеты,
и суровые, и нежные, и всякие, всякие. Только, как самый
жестокий европеец очень кроток, самый трусливый очень
храбр, самый сладострастный очень нравствен перед китайцем, так и они: самые аскетичные из них считают нужным
для человека больше комфорта, чем воображают люди не
их типа, самые чувственные строже в нравственных прави-
265
лах, чем морализаторы не их типа. Но все это они представляют себе как-то по-своему: и нравственность и комфорт,
и чувственность и добро понимают они на особый лад, и все
на один лад, и не только все на один лад, но и все это как-то
на один лад, так что и нравственность, и комфорт, и добро,
и чувственность, – все это выходит у них как будто одно и то
же. Но все это опять только по отношению к понятиям китайцев, а сами между собою они находят очень большие
разности понимания, по разности натур. Но как теперь уловить эти разности натур и понятий между ними?
В разговорах о делах между собою, но только между
собою, а не с китайцами, выказывают свою разницу европейские натуры. Так и у людей этого типа видно бывает очень большое разнообразие, когда дела ведутся между ними, но только между ними, а не с посторонними.
Мы видели перед собою двух людей этого типа: Веру
Павловну и Лопухова, и видели, как устроились отношения между ними. Теперь входит третий человек. Посмотрим, какие разности обнаружатся от возможности одному из них сравнивать двух других. Вера Павловна
видит перед собою Лопухова и Кирсанова. Прежде ей не
было выбора; теперь есть.
X
Но надобно же сказать два-три слова о внешних приметах Кирсанова.
У него, как и у Лопухова, были правильные, красивые
черты лица. Одни находили, что красивее тот, другие –
266
этот. У Лопухова, более смуглого, были темно-каштановые волосы, сверкающие карие глаза, казавшиеся почти
черными, орлиный нос, толстые губы, лицо несколько
овальное. У Кирсанова были русые волосы довольно
темного оттенка, темно-голубые глаза, прямой греческий нос, маленький рот, лицо продолговатое, замечательной белизны. Оба они были люди довольно высокого роста, стройные, Лопухов несколько шире костью,
Кирсанов несколько выше.
Внешняя обстановка Кирсанова была довольно хороша. Он уже имел кафедру. Огромное большинство избиравших было против него: ему бы не только не дали кафедры, его бы не выпустили доктором, да нельзя было.
Два-три молодые человека, да один не молодой человек
из его бывших профессоров, его приятели давно наговорили остальным, будто бы есть на свете какой-то Фирхов, и живет в Берлине, и какой-то Клод Бернар, и живет в Париже, и еще какие-то такие же, которых не
упомнишь, которые тоже живут в разных городах, и что
будто бы эти Фирхов, Клод Бернар и еще кто-то – будто
бы они светила медицинской науки. Все это было до
крайности неправдоподобно, потому что светила науки
нам известны: Бургав, Гуфеланд; Гарвей тоже был великий ученый, открыл обращение крови, тоже Дженнер,
выучил оспопрививанию; так ведь мы знаем их, а этих
Фирховов да Клодов Бернаров мы не знаем, какие же
они светила? А впрочем, черт их знает. Так вот этот самый Клод Бернар отзывался с уважением о работах Кирсанова, когда Кирсанов еще оканчивал курс, – ну,
и нельзя: дали Кирсанову докторство, дали года через
267
полтора кафедру. Студенты говорили, что, с его поступлением, партия хороших профессоров заметно усилилась. Практики он не имел и говорил, что бросил практическую медицину; но в гошпитале бывал очень
подолгу: выпадали дни, что он там и обедал, а иной раз
и ночевал. Что ж он там делал? Он говорил, что работает
для науки, а не для больных: «Я не лечу, а только наблюдаю и делаю опыты». Студенты подтверждали это, прибавляя, что ныне лечат только дураки, потому что ныне
лечить еще нельзя. Служители судили иначе: «Ну, этого
Кирсанов берет в свою палату, – значит, труден», говорили они между собою, а потом больному: «Будь благонадежен: против этого лекаря редкая болезнь может
устоять, мастер: и как есть, отец».
XI
В первое время замужества Веры Павловны Кирсанов бывал у Лопуховых очень часто, почти что через
день, а ближе сказать, почти что каждый день, и скоро,
да почти что с первого же дня, стал чрезвычайно дружен
с Верою Павловною, столько же, как с самим Лопуховым. Так продолжалось с полгода. Однажды они сидели
втроем: он, муж и она. Разговор шел, как обыкновенно,
без всяких церемоний; Кирсанов болтал больше всех, но
вдруг замолчал.
– Что с тобою, Александр?
– Что вы приутихли, Александр Матвеич?
– Так что-то, нашла хандра.
268
– Это с вами редко случается, Александр Матвеич, –
сказала Вера Павловна.
– Без причины даже никогда, сказал Кирсанов
каким-то натянутым тоном.
Через несколько времени, раньше обыкновенного, он
встал и ушел, простившись, как всегда, просто.
Дня через два Лопухов сказал Вере Павловне, что заходил к Кирсанову и, как ему показалось, встречен был
довольно странно. Кирсанов как будто хотел быть с ним
любезен, что было вовсе лишнее между ними. Лопухов,
посмотревши на него, сказал прямо:
– Ты, Александр, что-то дуешься; на кого, на меня
что ли?
– Нет.
– На Верочку?
– Нет.
– Так что же с тобою сделалось?
– Нет, ничего; что это тебе показалось?
– Да ты не хорош со мною ныне, натянут, любезен,
и видно, что дуешься.
Кирсанов начал расточать уверения, что нисколько,
и тем окончательно выказал, что дуется. Потом ему,
должно быть, стало стыдно, он сделался прост, хорош,
как следует. Лопухов, воспользовавшись тем, что человек пришел в рассудок, спросил опять:
– Ну, Александр, скажи, за что же ты дулся?
– Я не думал дуться, – и опять стал приторен
и противен.
Что за чудо? Лопухов не умел вспомнить ничего, чем бы
мог оскорбить его, да это и не было возможно, при их ува-
269
жении друг к другу, при горячей дружбе. Вера Павловна
тоже очень усердно вспоминала, не она ли чем оскорбила
его, и тоже не могла ничего отыскать, и тоже знала, по той
же причине, как у мужа, что это невозможно с ее стороны.
Прошло еще два дня; не зайти к Лопуховым четыре
дня сряду было делом необыкновенным для Кирсанова.
Вера Павловна даже вздумала: здоров ли он? Лопухов
зашел посмотреть, не болен ли в самом деле. Какое нездоров! продолжает дуться. Лопухов приступил к нему
настойчиво. Он, после долгих отнекиваний, начал говорить какой-то нелепый вздор о своих чувствах к Лопухову и к Вере Павловне, что он очень любит и уважает их;
но из всего этого следовало, что они к нему невнимательны, о чем, – что хуже всего, – не было, впрочем,
никакого намека в его высокопарности. Ясно было, что
господин вломался в амбицию. Все это так дико было
видеть в человеке, за которого Лопухов считал Кирсанова, что гость сказал хозяину: – «Послушай, ведь мы
с тобою приятели: ведь это, наконец, должно быть совестно тебе». Кирсанов с изысканною переносливостью
отвечал, что действительно это с его стороны, может
быть, мелочность, но что ж делать, если он многим обижался. – «Ну, чем же?» Он начал высчитывать множество случаев, которыми оскорблялся в последнее время,
все в таком роде: «Ты сказал, что чем светлее у человека
волосы, тем ближе он к бесцветности. Вера Павловна
сказала, что ныне чай вздорожал. Это колкость на мой
цвет волос. Это намек, что я вас объедаю». У Лопухова
опустились руки: помешался человек на амбиционности,
или вернее сказать, просто стал дураком и пошляком.
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]