Что делать

ся, беспрестанно меняется в ней; вот она англичанка, француженка, вот она уж немка, полячка, вот стала и рус­ская, опять англичанка, опять немка, опять русская, – как же это у ней все одно лицо? Ведь англичанка не похожа на француженку, немка на русскую, а у ней и меняется лицо, и все одно лицо, – какая странная! И выражение лица беспрестанно меняется: какая кроткая! какая сердитая! вот печальная, вот веселая, – все меняется! а все до­брая, – как же это, и когда сердитая, все добрая? но толь­ко, какая же она красавица! как ни меняется лицо, с каж­дою переменою все лучше, все лучше. Подходит к Верочке. – «Ты кто?» – «Он прежде звал меня: Вера Павловна, а теперь зовет: мой друг». – «А, так это ты, та Верочка, которая меня полюбила?» – «Да, я вас очень люблю. Только кто же вы?» – «Я невеста твоего жени­ха». – «Какого жениха?» – «Я не знаю. Я не знаю своих женихов. Они меня знают, а мне нельзя их знать: у меня их много. Ты кого-нибудь из них выбери себе в женихи, толь­ко из них, из моих женихов». «Я выбрала...» – «Имени мне не нужно, я их не знаю. Но только выбирай из них, из моих женихов. Я хочу, чтоб мои сестры и женихи выбирали только друг друга. Ты была заперта в подвале? Была раз­бита параличом?» – «Была». «Теперь избавилась?» – «Да». – «Это я тебя выпустила, я тебя вылечила. Помни же, что еще много невыпущенных, много невылеченных. Выпускай, лечи. Будешь?» – «Буду. Только как же вас зо­вут? мне так хочется знать». – «У меня много имен. У ме­ня разные имена. Кому как надобно меня звать, такое имя я ему и сказываю. Ты меня зови любовью к людям. Это и есть мое настоящее имя. Меня немногие так зовут. А ты

быстро шло на лад, и, потолковав полчаса, г-жа Б. ска­зала, что «если ваша молоденькая тетушка будет соглас­на на мои условия, прошу ее переселяться ко мне, и чем скорее, тем приятнее для меня».

– Ее зовут Вера Павловна Розальская.

– Теперь еще объяснение с моей стороны. Вам мо­жет казаться странным, что я, при своей заботливости

– Да, это дело очень серьезное, мсье Лопухов. Уехать из дома против воли родных, – это, конечно, уже значит вызывать сильную ссору. Но это, как я вам гово­рила, было бы еще ничего. Если бы она бежала только от грубости и тиранства их, с ними было бы можно ула­дить так или иначе, – в крайнем случае, несколько лиш­них денег, и они удовлетворены. Это ничего. Но... такая мать навязывает ей жениха; значит, жених богатый, очень выгодный.

– Итак, мне остается просить вас, чтобы то, что было говорено мною, было забыто вами.

– Нет, останьтесь. Дайте же мне хоть сколько-ни­будь оправдаться перед вами. Боже мой, как дурна долж­на я казаться в ваших глазах? То, что должно заставлять

нии в обществе, при довольно важных должностных свя­зях ее мужа, очень вероятно, даже несомненно, что если бы она уж непременно захотела, чтобы Верочка жила у нее, то Марья Алексевна не могла бы ни вырвать Ве­рочку из ее рук, ни сделать серьезных неприятностей ни ей, ни ее мужу, который был бы официальным ответчи­ком по процессу и за которого она боялась. Но все-таки г-же Б. пришлось бы иметь довольно хлопот, быть мо­жет, и некоторые неприятные разговоры; надобно было бы одолжаться по чужому делу людьми, услуги которых лучше приберечь для своих дел. Кто обязан и какой бла­горазумный человек захочет поступать не так, как г-жа Б.? мы нисколько не вправе осуждать ее; да и Лопухов не был неправ, отчаявшись за избавление Верочки.

А Верочка давно, давно сидела на условленной ска­мье, и сколько раз начинало быстро, быстро биться ее сердце, когда из-за угла показывалась военная фураж­ка. – Наконец-то! он! друг! – Она вскочила, побежала навстречу.

– Неудача?

– Неудача, мой друг.

– Да ведь это было так верно? Как же неудача? От­чего же, мой друг?

– Друг мой, видите, до чего мы договорились с этой дамой: вам нельзя уйти из дому без воли Марьи Алексев­ны. Это нельзя – нет, нет, пойдем под руку, а то я боюсь за вас.