Что делать

в Коломну к своему знакомому, адрес которого был вы­ставлен в объявлении. Путешествие было далекое; но другого такого знакомого, поближе к Выборгской сторо­не, не нашлось; ведь надобно было, чтобы в знакомом со­единялось много условий: порядочная квартира, хорошие семейные обстоятельства, почтенный вид. Бедная квар­тира поведет к предложению невыгодных условий гувер­нантке; без почтенности и видимой хорошей семейной жизни рекомендующего лица не будут иметь выгодного мнения о рекомендуемой девушке. А своего адреса уж, конечно, никак не мог Лопухов выставить в объявлении: что подумали бы о девушке, о которой некому позабо­титься, кроме как студенту! Таким образом Лопухов и де­лал порядочный моцион. Забрав у чиновника адресы яв­ляющихся искать гувернантку, он пускался продолжать путешествие: чиновник говорил, что он дальний род­ственник девушки, и только посредник, а есть у ней пле­мянник, который завтра сам приедет переговорить пооб­стоятельнее. Племянник, вместо того чтобы приезжать, приходил, всматривался в людей и, разумеется, большею частию оставался недоволен обстановкою: в одном се­мействе слишком надменны; в другом – мать семейства хороша, отец дурак, в третьем наоборот, и т. д., в иных и можно бы жить, да условия невозможные для Верочки; или надобно говорить по-английски, – она не говорит; или хотят иметь собственно не гувернантку, а няньку, или люди всем хороши, кроме того, что сами бедны, и в квартире нет помещения для гувернантки, кроме дет­ской, с двумя большими детьми, двумя малютками, нянь­кою и кормилицею. Но объявления продолжали являться

– Да? – Если так... ах, боже мой... ах, боже мой, ско­рее! Я, кажется, умру, если это еще продлится. Когда же и как?

– Нынче поутру Кирсанов дал мне адрес дамы, кото­рая назначила мне завтра быть у нее. Я лично незнаком с нею, но очень много слышал о ней от нашего общего знакомого, который и был посредником. Мужа ее знаю я сам, – мы виделись у этого моего знакомого много раз. Судя по всему этому, я уверен, что в ее семействе можно жить. А она, когда давала адрес моему знакомому, для передачи мне, сказала, что уверена, что сойдется со мною в условиях. Стало быть, мой друг, дело можно счи­тать почти совершенно конченным.

– Ах, как это будет хорошо! Какая радость! – тверди­ла Верочка. – Но я хочу знать это скорее, как можно скорее. Вы от нее проедете прямо к нам?

– Как долго! Нет, у меня не достанет терпенья. И что ж я узнаю из письма? Только «да» – и потом ждать до среды! Это мученье! Если «да», я как можно скорее уеду к этой даме. Я хочу знать тотчас же. Как же это сделать? Я сделаю вот что: я буду ждать вас на улице, когда вы пойдете от этой дамы.

– Друг мой, да это было бы еще неосторожнее, чем

грал 35 копеек, – это в первый раз снабдил он ее торже­ством и, уходя, оставил ее очень довольною, – не день­гами, а собственно торжеством: есть чисто идеальные радости у самых погрязших в материализме сердец, чем и доказывается, что материалистическое объяснение жизни неудовлетворительно.

B снится Верочке сон.

Снится ей, что она заперта в сыром, темном подвале. И вдруг дверь растворилась, и Верочка очутилась в поле, бегает, резвится и думает: «как же это я могла не умереть в подвале?» – «это потому, что я не видала поля; если бы я видала его, я бы умерла в подвале», – и опять бегает, резвится. Снится ей, что она разбита параличом, и она ду­мает: «как же это я разбита параличом? Это бывают раз­биты старики, старухи, а молодые девушки не бывают». – «Бывают, часто бывают, – говорит чей-то незнакомый голос, – а ты теперь будешь здорова, вот только я коснусь твоей руки, – видишь, ты уж и здорова, вставай же». – Кто ж это говорит? – А как стало легко! – вся болезнь прошла, – и Верочка встала, идет, бежит, и опять на поле, и опять резвится, бегает, и опять думает: «как же это я могла переносить паралич?» «это потому, что я родилась в параличе, не знала, как ходят и бегают; а если б знала, не перенесла бы», – и бегает, резвится. А вот идет по полю девушка, – как странно! – и лицо, и походка, все меняет-