Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
Но годы идут, и с годами становится лучше, если
жизнь идет, как должна идти, как теперь идет у немногих. Как будет когда-нибудь идти у всех.
VI
Однажды, – это было уже под конец лета, – девушки
собрались, по обыкновению, в воскресенье на загородную прогулку. Летом они почти каждый праздник ездили
на лодках, на острова. Вера Павловна обыкновенно ездила с ними, в этот раз поехал и Дмитрий Сергеич, вот почему прогулка и была замечательна: его спутничество
было редкостью, и в то лето он ехал еще только во второй
раз. Мастерская, узнав об этом, осталась очень довольна: Вера Павловна будет еще веселее обыкновенного,
и надобно ждать, что прогулка будет особенно, особенно
одушевлена. Некоторые, располагавшие провести воскресенье иначе, изменили свой план и присоединились
к собиравшимся ехать. Понадобилось взять, вместо четырех больших яликов, пять, и того оказалось мало, взяли шестой. Компания имела человек пятьдесят или больше народа: более двадцати швей, – только шесть не
участвовали в прогулке, – три пожилые женщины, с десяток детей, матери, сестры и братья швей, три молодые
человека, женихи: один был подмастерье часовщика,
другой – мелкий торговец, и оба эти мало уступали манерами третьему, учителю уездного училища, человек
пять других молодых людей, разношерстных званий,
между ними даже двое офицеров, человек восемь уни-
251
верситетских и медицинских студентов. Взяли с собою
четыре больших самовара, целые груды всяких булочных
изделий, громадные запасы холодной телятины и тому
подобного: народ молодой, движенья будет много, да еще
на воздухе, – на аппетит можно рассчитывать; было и
с полдюжины бутылок вина: на пятьдесят человек, в том
числе более десяти молодых людей, кажется, не много.
И действительно, прогулка удалась как нельзя лучше.
Тут всего было: танцевали в шестнадцать пар, и только
в двенадцать пар, зато и в восемнадцать, одну кадриль даже в двадцать пар; играли в горелки, чуть ли не в двадцать две пары, импровизировали трое качелей между деревьями; в промежутках всего этого пили чай,
закусывали; с полчаса, – нет, меньше, гораздо меньше,
чуть ли не половина компании даже слушала спор Дмитрия Сергеича с двумя студентами, самыми коренными
его приятелями из всех младших его приятелей; они отыскивали друг в друге неконсеквентности, модерантизм,
буржуазность, – это были взаимные опорочиванья, но,
в частности, у каждого отыскивался и особенный грех.
У одного студента – романтизм, у Дмитрия Сергеича –
схематистика, у другого студента – ригоризм; разумеется, постороннему человеку трудно выдержать такие разыскиванья дольше пяти минут, даже один из споривших,
романтик, не выдержал больше полутора часов, убежал
к танцующим, но убежал не без славы. Он вознегодовал
на какого-то модерантиста, чуть ли не на меня даже, хоть
меня тут и не было, и зная, что предмету его гнева уж немало лет, он воскликнул: «да что вы о нем говорите?
я приведу вам слова, сказанные мне на днях одним поря-
252
дочным человеком, очень умной женщиной: только до
двадцати пяти лет человек может сохранять честный образ мыслей». – «Да ведь я знаю, кто эта дама, – сказал
офицер, на беду романтика подошедший к спорившим, –
это г-жа N.; она при мне это и сказала; и она действительно отличная женщина, только ее тут же уличили, что
за полчаса перед тем она хвалилась, что ей двадцать
шесть лет, и помнишь, сколько она хохотала вместе со
всеми?» И теперь все четверо захохотали, и романтик
с хохотом бежал. Но офицер заместил его в споре, и пошла потеха пуще прежней, до самого чаю. И офицер,
жесточе чем романтик обличая ригориста и схематиста,
сам был сильно уличаем в огюст-контизме. После чаю
офицер объявил, что пока он еще имеет лета честного
образа мыслей, он непрочь присоединиться к другим людям тех же лет; Дмитрий Сергеич, а тогда уж поневоле
и ригорист, последовали его примеру: танцевать не танцевали, но в горелки играли. А когда мужчины вздумали
бегать взапуски, прыгать через канаву, то три мыслителя отличились самыми усердными состязателями мужественных упражнений: офицер получил первенство
в прыганье через канаву, Дмитрий Сергеич, человек
очень сильный, вошел в большой азарт, когда офицер
поборол его: он надеялся быть первым на этом поприще
после ригориста, который очень удобно поднимал на
воздухе и клал на землю офицера и Дмитрия Сергеича
вместе, это не вводило в амбицию ни Дмитрия Сергеича,
ни офицера: ригорист был признанный атлет, но Дмитрию Сергеичу никак не хотелось оставить на себе того
афронта, что не может побороть офицера; пять раз он
253
схватывался с ним, и все пять раз офицер низлагал его,
хотя не без труда. После шестой схватки Дмитрий Сергеич признал себя, несомненно, слабейшим: оба они выбились из сил. Три мыслителя прилегли на траву, продолжали спор; теперь огюст-контистом оказался уже
Дмитрий Сергеич, а схематистом офицер, но ригорист
так и остался ригористом.
Отправились домой в одиннадцать часов. Старухи
и дети так и заснули в лодках; хорошо, что запасено было
много теплой одежды, зато остальные говорили без
умолку, и на всех шести яликах не было перерыва шуткам и смеху.
VII
Через два дня, за утренним чаем, Вера Павловна заметила мужу, что цвет его лица ей не нравится. Он сказал, что действительно эту ночь спал не совсем хорошо
и вчера с вечера чувствовал себя дурно, но что это ничего, немного простудился на прогулке, конечно, в то время, когда долго лежал на земле после беганья и борьбы;
побранил себя за неосторожность, но уверил Веру Павловну, что это пустяки. Он отправился на свои обыкновенные занятия; за вечерним чаем говорил, что, кажется, совершенно все прошло, но поутру на другой день
сказал, что ему надобно будет несколько времени посидеть дома. Вера Павловна, сильно встревожившаяся
и вчера, теперь серьезно испугалась и потребовала, чтобы Дмитрий Сергеич пригласил медика. – «Да ведь
254
я сам медик, и сам сумею лечиться, если понадобится;
а теперь пока еще не нужно», – отговаривался Дмитрий
Сергеич. Но Вера Павловна была неотступна, и он написал записку Кирсанову, говорил в ней, что болезнь пустая и что он просит его только в угождение жене.
Поэтому Кирсанов не поторопился: пробыл в гошпитале до самого обеда и приехал к Лопуховым уже часу
в шестом вечера.
– Нет, Александр, я хорошо сделал, что позвал тебя, – сказал Лопухов: опасности нет, и вероятно не будет; но у меня воспаление в легких. Конечно, я и без тебя
вылечился бы, но все-таки навещай. Нельзя, нужно для
очищения совести: ведь я не бобыль, как ты.
Долго они щупали бока одному из себя, Кирсанов слушал грудь, и нашли оба, что Лопухов не ошибся: опасности нет, и вероятно не будет, но воспаление в легких
сильное. Придется пролежать недели полторы. Немного
запустил Лопухов свою болезнь, но все-таки еще ничего.
Кирсанову пришлось долго толковать с Верою Павловною, успокоивать ее. Наконец, она поверила вполне,
что ее не обманывают, что, по всей вероятности, болезнь
не только не опасна, но и не тяжела; но ведь только «по
всей вероятности», а мало ли что бывает против всякой
вероятности?
Кирсанов стал бывать по два раза в день у больного:
они с ним оба видели, что болезнь проста и не опасна. На
четвертый день поутру Кирсанов сказал Вере Павловне:
– Дмитрий ничего, хорош: еще дня три-четыре будет
тяжеловато, но не тяжеле вчерашнего, а потом станет
уж и поправляться. Но о вас, Вера Павловна, я хочу по-
255
говорить с вами серьезно. Вы дурно делаете: зачем не
спать по ночам? Ему совершенно не нужна сиделка, да и
я не нужен. А себе вы можете повредить, и совершенно
без надобности. Ведь у вас и теперь нервы уж довольно
расстроены.
Долго он урезонивал Веру Павловну, но без всякого
толку. «Никак» и «ни за что», и «я сама рада бы, да не
могу», т. е. спать по ночам и оставлять мужа без караула. Наконец, она сказала: – «да ведь все, что вы мне говорите, он мне уже говорил, и много раз, ведь вы знаете.
Конечно, я скорее бы послушалась его, чем вас, – значит, не могу».
Против такого аргумента нечего было спорить, Кирсанов покачал головою и ушел.
Приехав к больному в десятом часу вечера, он просидел подле него вместе с Верою Павловною с полчаса,
потом сказал: «Теперь вы, Вера Павловна, идите отдохнуть. Мы оба просим вас. Я останусь здесь ночевать».
Вере Павловне было совестно: она сама наполовину,
больше, чем наполовину, знала, что как будто и нет необходимости сидеть всю ночь подле больного, и вот заставляет же Кирсанова, человека занятого, терять время. Что ж это, в самом деле? да, как будто не нужно?
«как будто», а кто знает? нет, нельзя оставить «миленького» одного, мало ли что может случиться? да, наконец,
пить захочет, может быть, чаю захочет, ведь он деликатный, будить не станет, значит, и нельзя не сидеть подле
него. Но Кирсанову сидеть не нужно, она не дозволит.
Она сказала, что не уйдет, потому что не очень устала,
что она много отдыхает днем.
256
– В таком случае, простите меня, но я прошу вас
уйти, решительно прошу.
Кирсанов взял ее за руку и почти силою отвел в ее
комнату.
– Мне, право, совестно перед тобою, Александр, –
проговорил больной: какую смешную роль ты играешь,
сидя ночь у больного, болезнь которого вовсе не требует
этого. Но я тебе очень благодарен. Ведь я не могу уговорить ее взять хоть сиделку, если боится оставить одного, – никому не могла доверить.
– Если б я этого не видел, что она не может быть
спокойна, доверив тебя кому-нибудь другому, разумеется, не стал бы я нарушать своего комфорта. Но теперь,
надеюсь, уснет: ведь я медик и твой приятель.
В самом деле, Вера Павловна, как дошла до своей кровати, так и повалилась и заснула. Три бессонные ночи сами по себе не были бы важны. И тревога сама не была бы
важна. Но тревога вместе с бессонными ночами, да без
всякого отдыха днем, точно была опасна; еще двое-трое
суток без сна, она бы сделалась больна посерьезнее мужа.
Кирсанов провел еще три ночи с больным; его-то это
мало утомляло, конечно, потому что он преспокойно
спал, только из предосторожности запирал дверь, чтобы
Вера Павловна не могла увидеть такой беспечности. Она
и подозревала, что он спит на своем дежурстве, но всетаки была спокойна: ведь он медик, так чего же опасаться? Он знает, когда можно ему спать, когда нет. Ей было
совестно, что она не могла прежде успокоиться, чтобы
не тревожить его, но теперь уж он не обращал внимания
на ее уверения, что будет спать, хотя бы его тут и не бы-
257
ло: – «вы виноваты, Вера Павловна, и за то должны
быть наказываемы. Я вам не доверяю».
Но через четыре дня было уже очевидно для нее, что
больной почти перестал быть больным, улики ее скептицизму были слишком ясны: в этот вечер они втроем
играли в карты, Лопухов уже полулежал, а не лежал,
и говорил очень хорошим голосом. Кирсанов мог прекратить свои сонные дежурства и объявил об этом.
– Александр Матвеич, почему вы совершенно забыли меня, именно меня? С Дмитрием вы все-таки хороши,
он бывает у вас довольно часто; но вы у нас перед его
болезнью не были, кажется, с полгода; да и давно так.
А помните, вначале ведь мы с вами были дружны.
– Люди переменяются, Вера Павловна. Да ведь
я и страшно работаю, могу похвалиться. Я почти ни у кого не бываю: некогда, лень. Так устаешь с девяти часов
до пяти в гошпитале и в Академии, что потом чувствуешь
невозможность никакого другого перехода, кроме как из
мундира прямо в халат. Дружба хороша, но не сердитесь,
сигара на диване, в халате – еще лучше.
В самом деле Кирсанов уже больше двух лет почти
вовсе не бывал у Лопуховых. Читатель не замечал его
имени между их обыкновенными гостями, да и между
редкими посетителями он давно стал самым редким.
VIII
Проницательный читатель, – я объясняюсь только
с читателем: читательница слишком умна, чтобы надое-
258
дать своей догадливостью, потому я с нею не объясняюсь, говорю это раз и навсегда; есть и между читателями
немало людей не глупых: с этими читателями я тоже не
объясняюсь; но большинство читателей, в том числе почти все литераторы и литературщики, люди проницательные, с которыми мне всегда приятно беседовать, – итак,
проницательный читатель говорит: я понимаю, к чему
идет дело; в жизни Веры Павловны начинается новый
роман; в нем будет играть роль Кирсанов; и понимаю даже больше: Кирсанов уже давно влюблен в Веру Павловну, потому-то он и перестал бывать у Лопуховых. О,
как ты понятлив, проницательный читатель: как только
тебе скажешь что-нибудь, ты сейчас же замечаешь: «я
понял это», и восхищаешься своею проницательностью.
Благоговею перед тобою, проницательный читатель.
Итак, в истории Веры Павловны является новое лицо, и надобно было бы описать его, если бы оно уже не
было описано. Когда я рассказывал о Лопухове, то затруднялся обособить его от его задушевного приятеля
и не умел сказать о нем почти ничего такого, чего не надобно было бы повторить и о Кирсанове. И действительно, все, что может (проницательный) читатель узнать из
следующей описи примет Кирсанова, будет повторением
примет Лопухова. Лопухов был сын мещанина, зажиточного по своему сословию, то есть довольно часто имеющего мясо во щах; Кирсанов был сын писца уездного суда, то есть человека, часто не имеющего мяса во
щах, – значит и наоборот, часто имеющего мясо во щах.
Лопухов с очень ранней молодости, почти с детства, добывал деньги на свое содержание; Кирсанов с двенадца-
259
ти лет помогал отцу в переписывании бумаг, с IV класса
гимназии тоже давал уже уроки. Оба грудью, без связей,
без знакомств пролагали себе дорогу. Лопухов был какой человек? в гимназии по-французски не выучивались,
а по-немецки выучивались склонять der, die, das с небольшими ошибками; а поступивши в Академию, Лопухов скоро увидел, что на русском языке далеко не уедешь
в науке: он взял французский словарь, да какие случились французские книжонки, а случились: Телемак, да
повести г-жи Жанлис, да несколько ливрезонов нашего
умного журнала Revue Etrangere, – книги все не очень
заманчивые, – взял их, а сам, разумеется, был страшный охотник читать, да и сказал себе: не раскрою ни одной русской книги, пока не стану свободно читать пофранцузски; ну, и стал свободно читать. А с немецким
языком обошелся иначе: нанял угол в квартире, где было много немцев-мастеровых; угол был мерзкий, немцы
скучны, ходить в Академию было далеко, а он все-таки
выжил тут, сколько ему было нужно. У Кирсанова было
иначе: он немецкому языку учился по разным книгам
с лексиконом, как Лопухов французскому, а пофранцузски выучился другим манером, по одной книге,
без лексикона: евангелие – книга очень знакомая; вот
он достал Новый Завет в женевском переводе, да и прочел его восемь раз; на девятый уже все понимал, – значит, готово. Какой человек был Лопухов? – Вот какой:
шел он в оборванном мундире по Каменно-Островскому
проспекту (с урока, по 50 коп. урок, верстах в трех за
Лицеем). Идет ему навстречу некто осанистый, моцион
делает, да как осанистый, прямо на него, не сторонится;
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]