Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
порядке, но где ж ей было найти его, когда она, еще
бросая его, была в такой судорожной тревоге, что оно,
порывисто брошенное, как уголь, жегший руку, проскользнуло через весь стол и упало на окно за столом.
Читать почти нет надобности: содержание известно; однако все нельзя не прочитать.
«Мой милый, никогда не была я так сильно привязана к тебе, как теперь. Если б я могла умереть за тебя! О,
как бы я была рада умереть, если бы ты от этого стал
счастливее! Но я не могу жить без него. Я обижаю тебя,
мой милый, я убиваю тебя, мой друг, я не хочу этого.
Я делаю против своей воли. Прости меня, прости меня».
С четверть часа, а, может быть, и побольше, Лопухов
стоял перед столом, рассматривая там, внизу, ручку кресел. Оно, хоть удар был и предвиденный, а все-таки
больно; хоть и обдумано, и решено вперед все, что и как
надобно сделать после такого письма или восклицания,
а все-таки не вдруг соберешься с мыслями. Но собрался
же наконец. Пошел в кухню объясняться с Машею.
– Маша, вы, пожалуйста, погодите подавать на стол,
пока я опять скажу. Мне что-то нездоровится, надобно
принять лекарство перед обедом. А вы не ждите, обедайте себе, да не торопясь: успеете, пока мне будет можно.
Я тогда скажу.
Из кухни он пошел к жене. Она лежала, спрятавши
лицо в подушки, при его входе встрепенулась:
– Ты нашел его, прочитал его! Боже мой, какая я сумасшедшая! Это неправда, что я написала, это горячка!
– Конечно, мой друг, этих слов не надобно принимать
серьезно, потому что ты была слишком взволнована.
351
Эти вещи так не решаются. Мы с тобой успеем много
раз подумать и поговорить об этом спокойно, как о деле
важном для нас. А я, мой друг, хочу покуда рассказать тебе о своих делах. Я успел сделать в них довольно много
перемен, – все, какие было нужно, и очень доволен. Да
ты слушаешь? – Разумеется, она и сама не знала, слушает она, или не слушает: она могла бы только сказать,
что как бы там ни было, слушает или не слушает, но чтото слышит, только не до того ей, чтобы понимать, что это
ей слышно; однако же, все-таки слышно, и все-таки расслушивается, что дело идет о чем-то другом, не имеющем
никакой связи с письмом, и постепенно она стала слушать, потому что тянет к этому: нервы хотят заняться
чем-нибудь, не письмом, и хоть долго ничего не могла понять, но все-таки успокоивалась холодным и довольным
тоном голоса мужа; а потом стала даже и понимать. – Да
ты слушай, потому что для меня это важные вещи. –
Безостановочно продолжает муж после вопроса «слушаешь ли», – да, очень приятные для меня перемены, –
и он довольно подробно рассказывает; да ведь она три
четверти этого знает, нет, и все знает, но все равно: пусть
он рассказывает, какой он добрый! и он все рассказывает: что уроки ему давно надоели, и почему в каком семействе или с какими учениками надоели, и как занятие в заводской конторе ему не надоело, потому что оно важно,
дает влияние на народ целого завода, и как он кое-что
успевает там делать: развел охотников учить грамоте,
выучил их, как учить грамоте, вытянул из фирмы плату
этим учителям, доказавши, что работники от этого будут
меньше портить машины и работу, потому что от этого
352
пойдет уменьшение прогулов и пьяных глаз, плату самую
пустую, конечно, и как он оттягивает рабочих от пьянства, и для этого часто бывает в их харчевнях, – и мало
ли что такое. А главное в том, что он порядком установился у фирмы, как человек дельный и оборотливый,
и постепенно забрал дела в свои руки, так что заключение рассказа и главная вкусность в нем для Лопухова вышло вот что: он получает место помощника управляющего заводом, управляющий будет только почетное лицо, из
товарищей фирмы, с почетным жалованьем; а управлять
будет он; товарищ фирмы только на этом условии и взял
место управляющего, «я, говорит, не могу, куда мне», –
да вы только место занимайте, чтобы сидел на нем честный человек, а в дело нечего вам мешаться, я буду делать», – «а если так, то можно, возьму место», но ведь
и не в этом важность, что власть, а в том, что он получает
3500 руб. жалованья, почти на 1000 руб. больше, чем
прежде получал всего и от случайной черной литературной работы, и от уроков, и от прежнего места на заводе,
стало быть, теперь можно бросить все, кроме завода, –
и превосходно. И рассказывается это больше полчаса,
и при конце рассказывания Вера Павловна уж может
сказать, что, действительно, это хорошо, и уж может
привести в порядок волосы и идти обедать.
А после обеда Маше дается 80 коп. сер. на извозчика,
потому что она отправляется в целых четыре места, везде показать записку от Лопухова, что, дескать, свободен
я, господа, и рад вас видеть; и через несколько времени
является ужасный Рахметов, а за ним постепенно набирается целая ватага молодежи, и начинается ожесточен-
353
ная ученая беседа с непомерными изобличениями каждого чуть не всеми остальными во всех возможных
неконсеквентностях, а некоторые изменники возвышенному прению помогают Вере Павловне кое-как убить
вечер, и в половине вечера она догадывается, куда пропадала Маша, какой он добрый! Да, в этот раз Вера Павловна была безусловно рада своим молодым друзьям,
хоть и не дурачилась с ними, а сидела смирно и готова
была расцеловать даже самого Рахметова.
Гости разошлись в три часа ночи и прекрасно сделали, что так поздно. Вера Павловна, утомленная волнением дня, только что улеглась, как вошел муж.
– Рассказывая про завод, друг мой Верочка, я забыл
сказать тебе одну вещь о новом своем месте, это, впрочем, неважно и говорить об этом не стоило, а на случай
скажу; но только у меня просьба: мне хочется спать, тебе
тоже; так если чего не договорю о заводе, поговорим
завтра, а теперь скажу в двух словах. Видишь, когда
я принимал место помощника управляющего, я выговорил сербе вот какое условие: что я могу вступить в должность когда хочу, хоть через месяц, хоть через два. А теперь я хочу воспользоваться этим временем: пять лет не
видал своих стариков в Рязани, – съезжу к ним. До свиданья, Верочка. Не вставай. Завтра успеешь. Спи.
XXVII
Когда Вера Павловна на другой день вышла из своей
комнаты, муж и Маша уже набивали вещами два чемо-
354
дана. И все время Маша была тут безотлучно: Лопухов
давал ей столько вещей завертывать, складывать, перекладывать, что куда управиться Маше. «Верочка, помоги нам и ты». И чай пили тут все трое, разбирая и укладывая вещи. Только что начала было опомниваться Вера
Павловна, а уж муж говорит: «половина 11-го; пора
ехать на железную дорогу».
– Милый мой, я поеду с тобою.
– Друг мой, Верочка, я буду держать два чемодана,
негде сесть. Ты садись с Машей.
– Я не то говорю. В Рязань.
– А, если так, то Маша поедет с чемоданами, а мы
сядем вместе.
На улице не слишком расчувствуешься в разговоре.
И притом, такой стук от мостовой: Лопухов многого не
дослышит, на многое отвечает так, что не расслышишь,
а то и вовсе не отвечает.
– Я еду с тобою в Рязань, – твердит Вера Павловна.
– Да ведь у тебя не приготовлены вещи, как же ты
поедешь? Собирайся, если хочешь: как увидишь, так
и сделаешь. Только я тебя просил бы вот о чем: подожди
моего письма. Оно придет завтра же; я напишу и отдам
его где-нибудь на дороге. Завтра же получишь, подожди,
прошу тебя.
Как она его обнимает на галлерее железной дороги,
с какими слезами целует, отпуская в вагон. А он все толкует про свои заводские дела, как они хороши, да о том,
как будут радоваться ему его старики, да про то, что все
на свете вздор, кроме здоровья, и надобно ей беречь здоровье, и в самую минуту прощанья, уже через балюстра-
355
ду, сказал: – Ты вчера написала, что еще никогда не была так привязана ко мне, как теперь – это правда, моя
милая Верочка. И я привязан к тебе не меньше, чем ты
ко мне. А расположение к человеку – желание счастья
ему, это мы с тобою твердо знаем. А счастья нет без свободы. Ты не хотела бы стеснять меня – и я тебя тоже.
А если бы ты стала стесняться мною, ты меня огорчила
бы. Так ты не делай этого, а пусть будет с тобою, что тебе лучше. А там посмотрим. Когда мне воротиться, ты
напиши. До свиданья, мой друг, – второй звонок, слишком пора. До свиданья.
XXVIII
Это было в конце апреля. В половине июня Лопухов
возвратился; пожил недели три в Петербурге, потом поехал в Москву, по заводским делам, как сказал. 9-го июля он уехал, а 11 июля поутру произошло недоумение
в гостинице у станции московской железной дороги, по
случаю невставанья приезжего, а часа через два потом
сцена на Каменноостровской даче, теперь проницательный читатель уже не промахнется в отгадке того, кто ж
это застрелился. «Я уж давно видел, что Лопухов», говорит проницательный читатель в восторге от своей догадливости. Так куда ж он девался, и как фуражка его оказалась простреленною по околышу? «Нужды нет, это
все шутки его, а он сам себя ловил бреднем, шельма»,
ломит себе проницательный читатель. Ну, бог с тобою,
как знаешь, ведь тебя ничем не урезонишь.
356
XXIX
Часа через три после того, как ушел Кирсанов, Вера
Павловна опомнилась, и одною из первых ее мыслей было: нельзя же так оставить мастерскую. Да, хоть Вера
Павловна и любила доказывать, что мастерская идет сама собою, но, в сущности, ведь знала, что только обольщает себя этою мыслью, а на самом деле мастерской необходима руководительница, иначе все развалится.
Впрочем, теперь дело уж очень установилось, и можно
было иметь мало хлопот по руководству им. У Мерцаловой было двое детей; надо час-полтора в день, да и те не
каждый день, она может уделять. Она наверное не откажется, ведь она и теперь много занимается в мастерской.
Вера Павловна начала разбирать свои вещи для продажи, а сама послала Машу сначала к Мерцаловой просить ее приехать, потом к торговке старым платьем
и всякими вещами под стать Рахели, одной из самых
оборотливых евреек, но доброй знакомой Веры Павловны, с которой Рахель была безусловно честна, как почти
все еврейские мелкие торговцы и торговки со всеми порядочными людьми. Рахель и Маша должны заехать на
городскую квартиру, собрать оставшиеся там платья
и вещи, по дороге заехать к меховщику, которому отданы
были на лето шубы Веры Павловны, потом со всем этим
ворохом приехать на дачу, чтобы Рахель хорошенько
оценила и купила все гуртом.
Когда Маша выходила из ворот, ее встретил Рахметов, уже с полчаса бродивший около дачи.
– Вы уходите, Маша? Надолго?
357
– Да, должно быть, ворочусь уж поздно вечером.
Много дела.
– Вера Павловна остается одна?
– Одна.
– Так я зайду, посижу вместо вас, может быть, слу-
чится какая-нибудь надобность.
– Пожалуйста; а то я боялась за нее. И я забыла,
г. Рахметов: позовите кого-нибудь из соседей, там есть
кухарка и нянька, мои приятельницы, подать обедать,
ведь она еще не обедала.
– Ничего; и я не обедал, пообедаем одни. Да вы-то
обедали ли?
– Да, Вера Павловна так не отпустила.
– Хоть это хорошо. Я думал, уж и это забудут из-за
себя.
Кроме Маши и равнявшихся ей или превосходивших
ее простотою души и платья, все немного побаивались
Рахметова: и Лопухов, и Кирсанов, и все, не боявшиеся
никого и ничего, чувствовали перед ним, по временам,
некоторую трусоватость. С Верою Павловною он был
очень далек: она находила его очень скучным, он никогда
не присоединялся к ее обществу. Но он был любимцем
Маши, хотя меньше всех других гостей был приветлив
и разговорчив с нею.
– Я пришел без зову, Вера Павловна, – начал он, –
но я видел Александра Матвеича и знаю все. Поэтому
рассудил, что, может быть, пригожусь вам для каких-нибудь услуг и просижу у вас вечер.
Услуги его могли бы пригодиться, пожалуй, хоть сейчас же: помогать Вере Павловне в разборке вещей. Вся-
358
кий другой на месте Рахметова в одну и ту же секунду
и был бы приглашен, и сам вызвался бы заняться этим.
Но он не вызвался и не был приглашен; Вера Павловна
только пожала ему руку и с искренним чувством сказала,
что очень благодарна ему за внимательность.
– Я буду сидеть в кабинете, – отвечал он: если что
понадобится, вы позовете; и если кто придет, я отворю
дверь, вы не беспокойтесь сама.
С этими словами он преспокойно ушел в кабинет, вынул из кармана большой кусок ветчины, ломоть черного
хлеба, – в сумме это составляло фунта четыре, уселся,
съел все, стараясь хорошо пережевывать, выпил полграфина воды, потом подошел к полкам с книгами и начал
пересматривать, что выбрать для чтения: «известно...»,
«несамобытно...», «несамобытно...», «несамобытно...»,
«несамобытно...» это «несамобытно» относилось к таким книгам, как Маколей, Гизо, Тьер, Ранке, Гервинус.
«А, вот это хорошо, что попалось, – это сказал он, прочитав на корешке несколько дюжих томов «Полное собрание сочинений Ньютона», – торопливо стал он перебирать темы, наконец, нашел и то, чего искал, и
с любовною улыбкою произнес: – «вот оно, вот оно»,
«Observations on the Prophethies of Daniel and the
Apocalypse of St. John», то есть «Замечания о пророчествах Даниила и Апокалипсиса св. Иоанна». «Да, эта
сторона знания до сих пор оставалась у меня без капитального основания. Ньютон писал этот комментарий
в старости, когда был наполовину в здравом уме, наполовину помешан. Классический источник по вопросу
о смешении безумия с умом. Ведь вопрос всемирно-
359
исторический: это смешение во всех без исключения событиях, почти во всех книгах, почти во всех головах. Но
здесь оно должно быть в образцовой форме: во-первых,
гениальнейший и нормальнейший ум из всех известных
нам умов; во-вторых, и примешавшееся к нему безумие
признанное, бесспорное безумие. Итак, книга капитальная по своей части. Тончайшие черты общего явления
должны выказываться здесь осязательнее, чем где бы то
ни было, и никто не может подвергнуть сомнению, что
это именно черты того явления, которому принадлежат
черты смешения безумия с умом. Книга, достойная изучения». Он с усердным наслаждением принялся читать
книгу, которую в последние сто лет едва ли кто читал,
кроме корректоров ее: читать ее для кого бы то ни было,
кроме Рахметова, то же самое, что есть песок или опилки. Но ему было вкусно.
Таких людей, как Рахметов, мало: я встретил до сих
пор только восемь образцов этой породы (в том числе
двух женщин); они не имели сходства ни в чем, кроме одной черты. Между ними были люди мягкие и люди суровые, люди мрачные и люди веселые, люди хлопотливые
и люди флегматические, люди слезливые (один с суровым лицом, насмешливый до наглости; другой с деревянным лицом, молчаливый и равнодушный ко всему; оба
они при мне рыдали несколько раз, как истерические
женщины, и не от своих дел, а среди разговоров о разной
разности; наедине, я уверен, плакали часто), и люди, ни
от чего не перестававшие быть спокойными. Сходства не
было ни в чем, кроме одной черты, но она одна уже соединяла их в одну породу и отделяла от всех остальных
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]