Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
вовсе не было бы надобности прибегать к эффектной
и очень тяжелой для него развязке, он был доведен до
нее только излишнею пылкостью моей тревоги. Я понимаю, что ему должно так казаться, хоть он и не поручал
вам передавать мне это. Тем больше я ценю его расположение ко мне, что оно не ослабело даже и от такого
мнения. Но послушайте, мой друг, оно не совсем справедливо, оно вовсе не справедливо: не от моей ошибки,
не от излишней моей тревоги произошла для Дмитрия
Сергеича необходимость испытать то, что он сам называет очень тяжелым. Правда, если бы я не придавала
чрезмерной важности перемене отношений, можно было
бы обойтись без поездки в Рязань; но он говорит, что она
не была тяжела для него; итак, тут еще не было большой
беды от моего экзальтированного взгляда. Тяжела была
для Дмитрия Сергеича только необходимость погибнуть.
Он объясняет неизбежность этого своего решения двумя причинами: я страдала от чрезмерной признательности к нему, я страдала оттого, что не могла стать в такие
отношения к Александру, какие требуются общественными условиями. Действительно, я не была совершенно
спокойна, я тяготилась своим положением, пока он не
погиб, но он не отгадывает настоящей причины. Он думает, что вид его тяготил меня чрезмерным бременем
признательности, – это не совсем так. Человек очень
расположен отыскивать мысли, которыми может облегчить себя; и в то время, когда Дмитрий Сергеич видел
надобность погибели, эта причина уже давно не существовала: моя признательность к нему давно получила ту
умеренность, при которой она составляет приятное чув-
441
ство. А ведь только эта причина и имела связь с моим
прежним экзальтированным взглядом на дело. Другая
причина, которую приводит Дмитрий Сергеич – желание придать моим отношениям к Александру характер,
признаваемый обществом, – ведь она уже нисколько не
зависела от моего взгляда на дело, она проистекала из
понятий общества. Над нею я была бы бессильна. Но
Дмитрий Сергеич совершенно ошибается, думая, что его
присутствие было тяжело для меня по этой причине.
Нет. И без его погибели было бы легко устранить ее, если б это было нужно и если б этого было достаточно для
меня. Если муж живет вместе с женою, этого довольно,
чтобы общество не делало скандала жене, в каких бы отношениях ни была она к другому. Это уж большой успех.
Мы видим много примеров тому, что, благодаря благородству мужа, дело устраивается таким образом; и во
всех этих случаях общество оставляет жену в покое. Теперь я нахожу, что это самый лучший и легкий для всех
способ устраивать дела, подобные нашему. Дмитрий
Сергеич прежде предлагал мне этот способ. Я тогда отвергла его по своей экзальтированности. Не знаю, как
было бы, если б я тогда приняла его. Если б я могла быть
довольна тем, что общество оставило бы меня в покое,
не делало бы мне скандала, не хотело бы видеть моих отношений к Александру, – тогда, конечно, способ, который предлагал мне Дмитрий Сергеич, был бы достаточен, и ему не нужно было бы решаться на погибель.
Тогда, конечно, у меня не было бы никакой причины желать, чтобы мои отношения к Александру были определены формальным образом. Но мне кажется, что это
442
устройство дела, удовлетворительное в большей части
случаев, подобных нашему, не было бы удовлетворительно в нашем. Наше положение имело ту редкую случайность, что все три лица, которых оно касалось, были
равносильны. Если бы Дмитрий Сергеич чувствовал
превосходство Александра над собою по уму, развитию
или характеру, если бы, уступая свое место Александру,
он уступал бы превосходству нравственной силы, если
бы его отказ не был доброволен, был бы только отступлением слабого перед сильным, о, тогда, конечно, мне
нечем было бы тяготиться. Точно то же, если бы я по уму
или характеру была гораздо сильнее Дмитрия Сергеича,
если б он до развития моих отношений к Александру был
тем, что очень хорошо характеризует анекдот, над которым, помнишь, мой друг, мы много смеялись, – анекдот,
как встретились в фойе оперы два господина, разговорились, понравились друг другу, захотели познакомиться:
«я поручик такой-то», сказал один рекомендуясь, – «а
я муж г-жи Тедеско», отрекомендовался другой. Если бы
Дмитрий Сергеич был «муж г-жи Тедеско», о, тогда, конечно, не было бы никакой надобности в его погибели,
он покорялся бы, смирялся бы, и если бы был человек
благородный, он не видел бы в своем смирении ничего
обидного для себя, и все было бы прекрасно. Но его отношение ко мне и к Александру было вовсе не таково.
Он не был ни на волос слабее или ниже кого-нибудь из
нас, – и мы это знали, и он это знал. Его уступка не была
следствием бессилия – о, вовсе нет! Она была чисто делом его доброй воли. Так ли, мой друг? Вы не можете отрицать этого. Поэтому, в каком же положении видела
443
я себя? Вот в этом, мой друг, вся сущность дела. Я видела себя в положении зависимости от его доброй воли,
вот почему мое положение было тяжело мне, вот почему
он увидел надобность в своем благородном решении –
погибнуть. Да, мой друг, причина моего чувства, принудившего его к этому, скрывалась гораздо глубже, нежели объясняет он в вашем письме. Обременительный
размер признательности уже не существовал. Удовлетворить претензиям общества было бы легко тем способом, какой предлагал мне сам Дмитрий Сергеич; да претензии общества и не доходили до меня, живущей
в своем маленьком кругу, который совершенно не имеет
их. Но я оставалась в зависимости от Дмитрия Сергеича,
мое положение имело своим основанием только его добрую волю, оно не было самостоятельно – вот причина
того, что оно было тяжело. Судите же теперь, могла ли
эта причина быть предотвращена тем или другим взглядом моим на перемену наших отношений. Тут важность
была не в моем взгляде, а в том, что Дмитрий Сергеич
человек самобытный, поступавший так или иначе только
по своей доброй воле, по доброй воле! Да, мой друг, вы
знаете и одобряете это мое чувство, я не хочу зависеть от
доброй воли чьей бы то ни было, хотя бы самого преданного мне человека, хотя бы самого уважаемого мною человека, в котором я не менее уверена, чем в самой себе,
о котором я положительно знаю, что он всегда с радостью будет делать все, что мне нужно, что он дорожит
моим счастьем не меньше, нежели я сама. Да, мой друг,
не хочу и знаю, что вы одобряете это.
444
И однако же, к чему все это говорится, к чему этот
анализ, раскрывающий самые тайные мотивы чувств,
которых никто не мог бы доискаться? Все-таки у меня,
как у Дмитрия Сергеича, это саморазоблачение делается
в свою же пользу, чтобы можно было сказать: я тут не
виновата, дело зависело от такого факта, который не
был в моей власти. Делаю эту заметку потому, что Дмитрий Сергеич любил такие замечания. Я хочу подольститься к вам, мой друг.
Но довольно об этом. Вы имели столько симпатии ко
мне, что не пожалели потратить несколько часов времени на ваше длинное (и о, какое драгоценное для меня)
письмо; из этого я вижу, – как я дипломатически пишу
точно такие обороты, как у Дмитрия Сергеича или
у вас, – да, из этого, только из этого я вижу, что вам интересно будет узнать, что было со мною после того, как
Дмитрий Сергеич простился со мною, уезжая в Москву,
чтобы вернуться и погибнуть. Возвратившись из Рязани,
он видел, что я стеснена. Это сильно обнаружилось во
мне только, когда он возвратился. Пока он жил в Рязани, я, скажу вам правду, не так много думала о нем, нет,
не так много, как полагаете вы, судя по тому, что он видел, возвратившись. Но когда он уехал в Москву, я видела, что он задумал что-то особенное. Замечалось, что он
развязывается с делами в Петербурге, видно было, что
он с неделю уж только и ждал их окончания, чтобы уехать, и потом, – как же не было бы этого? Я в последние
дни замечала иногда грусть на его лице, этом лице, которое довольно умеет не выдавать тайн. Я предчувствовала, что готовится что-то решительное, крутое. И когда
445
он садился в вагон, мне было так грустно, так грустно.
И следующий день я грустила, и на третий день поутру
встала еще грустнее, и вдруг Маша подает мне письмо, – какая это была мучительная минута, какой это мучительный час, мучительный день – вы знаете. Поэтому,
мой друг, я теперь лучше, чем прежде, знаю силу моей
привязанности к Дмитрию Сергеичу. Я сама не думала,
что она так сильна. Да, мой друг, я теперь знаю силу ее,
знаете и вы, потому что вы, конечно, знаете, что я решилась тогда расстаться с Александром; весь день я чувствовала, что моя жизнь разбита, отравлена навсегда,
вы знаете и мой детский восторг, при виде записки моего
доброго, доброго друга, записки, совершенно изменившей мои мысли (видите, как осторожны мои выражения,
вы должны быть довольны мною, мой друг). Вы знаете
все это, потому что Рахметов отправился провожать вас,
посадивши меня в вагон; Дмитрий Сергеич и он были
правы, говоря, что все-таки надобно было уехать из Петербурга, для довершения того эффекта, ради которого
Дмитрий Сергеич не пожалел оставлять меня на страшные мучения целый день, – как я благодарна ему за эту
безжалостность! Он и Рахметов также были правы, посоветовав Александру не являться ко мне, не провожать
меня. Но мне уже не было надобности ехать до Москвы,
нужно было только удалиться из Петербурга, и я остановилась в Новгороде. Через несколько дней туда приехал
Александр, привез документы о погибели Дмитрия Сергеича, мы повенчались через неделю после этой погибели и прожили с месяц на железной дороге, в Чудове, чтобы Александру удобно было ездить три, четыре раза
446
в неделю в свой гошпиталь. Вчера мы возвратились
в Петербург, – вот причина, по которой я так долго не
отвечала на ваше письмо: оно лежало в ящике Маши,
которая вовсе, было, и забыла о нем. А вы, вероятно, бог
знает, чего не придумали, так долго не получая ответа.
Обнимаю вас, милый друг, ваша
Вера Кирсанова».
«Жму твою руку, мой милый. Только пожалуйста, уж
хоть мне-то ты не пиши комплиментов; иначе, я изолью
перед тобою сердце мое целым потоком превознесений
твоего благородства, тошнее чего, конечно, ничто не может быть для тебя. А знаешь ли что? не доказывается ли
присутствие порядочной дозы тупоумия, как во мне, так
и в тебе, тем, что и ты мне и я тебе пишем лишь по нескольку строк; кажется, доказывается, будто мы с тобою
несколько стесняемся. Впрочем, мне-то, положим, это
еще извинительно; а ты с какой стати? Но в следующий
раз уже надеюсь рассуждать с тобою свободно и напишу
тебе груду здешних новостей. Твой Александр Кирсанов».
III
Письма эти, совершенно искренние, действительно
были несколько односторонни, как замечала сама Вера
Павловна. Оба корреспондента, конечно, старались
уменьшить друг перед другом силу тяжелых потрясений,
которые были ими испытаны, – о, эти люди очень хитры!
Я часто слыхивал от них, то есть от этих и от подобных
им, такие вещи, что тут же хохотал среди их патетических
447
уверений, что, дескать, это для меня было совершенно
ничего, очень легко: разумеется, хохотал, когда уверения
делались передо мною человеком посторонним, и при
разговоре только вдвоем. А когда то же самое говорилось
человеку, которому нужно это слушать, то я поддакивал,
что это, дескать, точно, пустяки. Препотешное существо – порядочный человек: я всегда смеялся над каждым порядочным человеком, с которым знаком.
Препотешное существо, даже до нелепости. Вот, хоть
бы эти письма. Я к этим штукам отчасти уж попривык,
водя дружбу с такими госпожами и господами; ну, а на
свежего, неиспорченного человека, как должны они действовать, например, на проницательного читателя?
Проницательный читатель уж успел опростать свой
рот от салфетки и изрекает, качая головою:
– Безнравственно!
– Молодец! угадал! – похваляю я его: – ну, порадуй
еще словечком.
– Да и автор-то безнравственный человек, – изрекает проницательный читатель: – вишь, какие вещи одобряет.
– Нет, мой милашка, ты ошибаешься. Я тут многое
не одобряю. Пожалуй, даже все не одобряю, если тебе
сказать по правде. Все это слишком еще мудрено, восторженно; жизнь гораздо проще.
– Так ты, значит, еще безнравственнее? – спрашивает меня проницательный читатель, вылупив глаза от
удивления тому, до какой непостижимой безнравственности упало человечество в моем персонаже.
448
– Гораздо безнравственнее, – говорю я, неизвестно,
вправду ли, насмех ли над проницательным читателем.
Переписка продолжалась еще три-четыре месяца, –
деятельно со стороны Кирсановых, небрежно и скудно со
стороны их корреспондента. Потом он и вовсе перестал
отвечать на их письма; по всему видно было, что он только хотел передать Вере Павловне и ее мужу те мысли
Лопухова, из которых составилось такое длинное первое
письмо его, а исполнив эту обязанность, почел дальнейшую переписку излишнею. Оставшись раза два-три без
ответа, Кирсановы поняли это и перестали писать.
IV
Вера Павловна отдыхает на своей мягкой кушетке,
дожидаясь мужа из его гошпиталя к обеду. Ныне она мало хлопотала в кухне над сладкими прибавками к обеду,
ей хотелось поскорее прилечь, отдохнуть, потому что она
досыта наработалась в это утро, и уж давно так, и еще
довольно долго будет так, что она будет иметь досыта работы по утрам: ведь она устраивает другую швейную
в другом конце города. Вера Павловна Лопухова шила
на Васильевском. Вера Павловна Кирсанова живет
в Сергиевской улице, потому что мужу нужно иметь
квартиру ближе к Выборгской стороне. Мерцалова
очень хорошо пришлась по той швейной, которая была
устроена на Васильевском, – да и натурально: ведь она
и мастерская были уж очень хорошо знакомы между собою. Вера Павловна, возвратившись в Петербург, уви-
449
дела, что если и нужно ей бывать в этой швейной, то разве изредка, ненадолго; что если она продолжает бывать
там почти каждый день, то, собственно, потому только,
что ее влечет туда ее привязанность, и что там встречает
ее привязанность; может быть, на несколько времени
еще и не вовсе бесполезны ее посещения, все-таки Мерцалова еще находит иногда нужным советоваться с нею;
но это берет так мало времени и бывает все реже; а скоро Мерцалова приобретет столько опытности, что вовсе
перестанет нуждаться в Вере Павловне. Да, уж и в первое время по возвращении в Петербург Вера Павловна
бывала в швейной на Васильевском больше, как любимая гостья, чем как необходимое лицо. Чем же заняться? – ясно, чем: надобно основать другую швейную,
в своем новом соседстве, в другом конце города.
И вот основывается новая мастерская в одном из переулков, идущих между Бассейною и Сергиевской. С нею
гораздо меньше хлопот, чем с прежнею: пять девушек,
составившие основной штат, перешли сюда из прежней
мастерской, где места их были заняты новыми; остальной
штат набрался из хороших знакомых тех швей, которые
работали в прежней мастерской. А это значит, что все
было уже приготовлено более, чем на половину: цель
и порядок швейной были хорошо известны всем членам
компании, новые девушки прямо и поступали с тем желанием, чтобы с первого же раза было введено то устройство, которого так медленно достигала первая мастерская. О, теперь дело устройства идет в десять раз быстрее,
чем тогда, и хлопот с ним втрое меньше. Но все-таки много работы, и Вера Павловна устала ныне, как уставала
450
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]