Что делать

– Как? Вы не отдадите мне ее?

Вера Павловна опять села и сложила руки, Рахметов опять положил перед ее глазами записку. Она двадцать раз с волнением перечитывала ее. Рахметов стоял подле ее кресла очень терпеливо, держа рукою угол листа. Так прошло с четверть часа. Наконец, Вера Павловна под­няла руку уже смирно, очевидно, не с похитительными намерениями, закрыла ею глаза: «как он добр, как он добр!» – проговорила она.

– Я не вполне разделяю ваше мнение и почему – мы объяснимся. Это уже не будет исполнением его поруче­ния, а выражением только моего мнения, которое вы­сказал я и ему в последнее наше свидание. Его поруче­ние состояло только в том, чтобы я показал вам эту записку и потом сжег ее. Вы довольно видели ее?

– Насколько вы могли изучить эту записку, вы изучи­ли ее. Если бы вы были в спокойном состоянии духа, вы не только знали бы ее наизусть, форма каждой буквы на­веки врезалась бы в вашей памяти, так долго и внима-

– Да, это чувство неприятное. Но неужели много легче было бы вам во всяком другом месте? Ведь очень немногим легче. И между тем, что вы делали? Для полу­чения ничтожного облегчения себе вы бросили на про­извол случая пятьдесят человек, судьба которых от вас зависела. Хорошо ли это?

– Ах, Рахметов, вы были добрым ангелом не для од­ного моего аппетита. Но зачем же вы целый день сидели, не показывая записки? Зачем вы так долго мучили меня?

– Э, Вера Павловна, мы его еще разберем. В послед­нее время он, точно, обдумал все умно и поступал отлич­но. Но мы найдем за ним грешки, и очень крупненькие.

– Не смейте, Рахметов, так говорить о нем. Слыши­те, я рассержусь.

– Вы бунтовать? За это наказание. Продолжать казнить вас? Ведь список ваших преступлений только еще начат.

– Казните, казните, Рахметов.

– Да чего ж вам больше? – вы уж и так отыскали два, бесчувственность к Маше и бесчувственность к ма­стерской. Я каюсь.

– Да ведь уж изгрызли.

– Еще не всю, а я хочу изгрызть вас всю. Как вы мог­ли бросать ее на погибель?

– Как? По-вашему он был виноват, что я страдала?

– Ну вот, не была должна. В чем вы виноваты, того вы не замечали, а в чем ничуть не виновата, за то корите себя! Этому чувству необходимо должно было возник­нуть, как скоро даны характеры ваш и Дмитрия Сергеи­ча: не так, то иначе, оно все-таки развилось бы; ведь здесь коренное чувство вовсе не то, что вы полюбили другого, это уже последствие; коренное чувство недо­вольство вашими прежними отношениями. В какую форму должно было развиться это недовольство? Если бы вы и он, оба, или хоть один из вас, были люди не раз­витые, не деликатные или дурные, оно развилось бы в обыкновенную свою форму – вражда между мужем и женою, вы бы грызлись между собою, если бы оба бы­ли дурны, или один из вас грыз бы другого, а другой был бы сгрызаем, во всяком случае, была бы семейная ка­торга, которою мы и любуемся в большей части супру­жеств; она, конечно, не помешала бы развиться и любви к другому, но главная штука была бы в ней, в каторге, в грызении друг друга. У вас такой формы не могло при­нять это недовольство, потому что оба вы люди порядоч­ные, и развилось только в легчайшую, мягчайшую, без­обиднейшую свою форму, в любовь к другому. Значит, о любви к другому тут и толковать нечего: вовсе не в ней сущность дела. Сущность дела – недовольство прежним положением; причина недовольства – несходство харак­теров. Оба вы хорошие люди, но когда ваш характер, Вера Павловна, созрел, потерял детскую неопределен­ность, приобрел определенные черты, – оказалось, что вы и Дмитрий Сергеич не слишком годитесь друг для друга. Что тут предосудительного кому-нибудь из вас?