Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
приятность, но зато обеспечиваю себе здоровье, то есть
возможность долго и много пить такое вино, о котором
я наверное знаю, что оно не отравлено. Я поступаю неглупо, вот и вся похвала мне».
XVIII
Каким же манером удалиться? Прежняя штука, притвориться обиженным, выставить какую-нибудь пошлую
сторону характера, чтобы опереться на нее, не годится:
два раза на одном и том же не проведешь: вторая такая
история лишь раскрыла бы смысл первой, показала бы
его героем не только новых, но и прежних времен. Да
и вообще от всякого быстрого перерыва отношений надобно отказаться; такое удаление было бы легче, но оно
было бы эффектно, возбудило бы внимание, то есть было
бы теперь пошлостью и низостью (по кирсановской теории эгоизма: – глупостью, нерасчетом). Потому остается
только один, самый мудреный и мучительный способ: тихое отступление медленным, незаметным образом, так
чтоб и не заметили, что он удаляется. Тяжеловато и очень
хитро это дело: уйти из виду так, чтобы не заметили твоего движения, когда смотрят на тебя во все глаза, а нечего
делать, надобно действовать так. А впрочем, по кирсановской теории, это и не мучительно, а даже приятно;
ведь чем труднее дело, тем больше радуешься (по самолюбию) своей силе и ловкости, исполняя его удачно.
И действительно, он исполнил его удачно: не выдал
своего намерения ни одним недомолвленным или пере-
301
молвленным словом, ни одним взглядом; по-прежнему
он был свободен и шутлив с Верою Павловною, попрежнему было видно, что ему приятно в ее обществе;
только стали встречаться разные помехи ему бывать
у Лопуховых так часто, как прежде, оставаться у них целый вечер, как прежде, да как-то выходило, что чаще
прежнего Лопухов хватал его за руку, а то и за лацкан
сюртука со словами: «нет, дружище, ты от этого спора
не уйдешь так вот сейчас» – так что все большую
и большую долю времени, проводимого у Лопуховых,
Кирсанову приводилось просиживать у дивана приятеля.
И все это устраивалось так постепенно, что вовсе и незаметно было, как развивалась перемена. Помехи являлись, и Кирсанов не только не выставлял их, а, напротив, жалел (да и то лишь иногда, жалеть часто не
годилось бы), что встретилась такая помеха; помехи являлись все такие натуральные, неизбежные, что частенько сами Лопуховы гнали его от себя, напоминая,
что он забыл обещание ныне быть дома, потому что у него хотели быть такой-то и такой-то из знакомых, от которых ему не удалось отвязаться... Или он забыл, что если
ныне он не будет у такого-то, этот такой-то оскорбится;
или он забыл, что у него к завтрашнему утру остается работы часа на четыре, по крайней мере: что ж он, хочет не
спать нынешнюю ночь? – ведь уж десять часов, нечего
ему балагурить, пора ему отправляться за работу. Кирсанов даже не всегда слушался этих напоминаний: не поедет он к этому знакомому, пусть сердится этот господин, или: работа не уйдет, время еще есть, а он досидит
вечер здесь. А помехи все накоплялись: и ученые занятия
302
все неотступнее отнимали у Кирсанова вечер за вечером – провалились бы они, по его мнению (изредка выражаемому вскользь), эти ученые занятия, – и знакомые
тоже навязывались на него все больше и как только они
навязываются (это выражается тоже изредка тоже изредка, вскользь) – удивительно, как они навязываются!
Это ему так кажется, а Лопуховым очень видно, почему
так: он входит в известность, вот и является все больше
и больше людей, которым он нужен; и работою нельзя
ему пренебрегать, напрасно он начинает полениваться, – да чего, он вовсе изленился в предыдущие месяцы,
вот ему и скучно приниматься за нее: – «А надобно, брат
Александр». – «Пора, Александр Матвеич!»
Труден был маневр, на целые недели надобно было
растянуть этот поворот налево кругом и повертываться
так медленно, так ровно, как часовая стрелка: смотрите
на нее, как хотите, внимательно, не увидите, что она поворачивается, а она себе исподтишка делает свое дело,
идет в сторону от прежнего своего положения. Зато и какое же наслаждение было Кирсанову, как теоретику, любоваться своею ловкостью на практике. Эгоисты и материалисты, ведь они все делают, собственно, только
в удовольствие себе. Да и Кирсанов мог, положа руку на
сердце, сказать, что он делает свою штуку в удовольствие
себе: он радовался на свое искусство и молодечество.
Так прошел месяц, может быть, несколько и побольше, и если бы кто сосчитал, тот нашел бы, что в этот месяц ни на волос не уменьшилась его короткость с Лопуховыми, но вчетверо уменьшилось время, которое
проводит он у них, а в этом времени наполовину умень-
303
шилась пропорция времени, которое проводит он с Верою Павловною. Еще какой-нибудь месяц, и при всей
неизменности дружбы, друзья будут мало видеться, –
и дело будет в шляпе.
Зорки глаза у Лопухова – неужели он ничего не
замечает?
– Нет, ничего.
А Вера Павловна? И Вера Павловна ничего не замечает. И в себе ничего не замечает? и в себе ничего не замечает Вера Павловна; только снится Вере Павловне сон.
XIX
Третий cон Веры Павловны
И снится Вере Павловне сон:
После чаю, поболтавши с «миленьким», пришла она
в свою комнату и прилегла, – не спать, спать еще рано,
куда же, только еще половина девятого, нет, она еще не
раздевалась, – а только так, легла читать. Вот она и читает на своей кроватке, только книга опускается от глаз,
и думается Вере Павловне: что это, в последнее время
стало мне несколько скучно иногда? или это не скучно,
а так? да, это не скучно, а только я вспомнила, что ныне
я хотела ехать в оперу, да этот Кирсанов, такой невнимательный, поздно поехал за билетом: будто не знает, что,
когда поет Бозио, то нельзя в одиннадцать часов достать
билетов в 2 рубля. Конечно, его нельзя винить: ведь он
до пяти часов работал, наверное до пяти, хоть и не признался... а все-таки он виноват. Нет, вперед лучше буду
304
просить «миленького» брать билеты и в оперу ездить буду с миленьким: миленький никогда этого не сделает,
чтоб я осталась без билета, а ездить со мною он всегда
будет рад, ведь он у меня такой милый, мой миленький.
А через этого Кирсанова пропустила «Травиату!» – это
ужасно! Я бы каждый вечер была в опере, если бы каждый вечер была опера какая-нибудь, хоть бы сама по себе плохая, с главною ролью Бозио. Если б у меня был
такой голос, как у Бозио, я, кажется, целый день пела
бы. А если бы познакомиться с нею? Как бы это сделать?
Этот артиллерист хорош с Тамберликом, нельзя ли через него? Нет, нельзя. Да и какая смешная мысль! Зачем
знакомиться с Бозио? разве она станет петь для меня?
Ведь она должна беречь свой голос.
А когда ж это Бозио успела выучиться по-русски?
И как чисто она произносит. Но какие же смешные слова, и откуда она выкопала такие пошлые стишки? да, она,
должно быть, училась по той же грамматике, по которой
я: там они приведены в пример для расстановки знаков
препинания; как это глупо, приводить в грамматике такие стихи, и хоть бы стихи-то были не так пошлы; но нечего думать о стихах, надобно слушать, как она поет:
Час наслажденья
Лови, лови;
Младые лета
Отдай любви...
Какие смешные слова: и «младые» и «лета» с неверным удареньем! Но какой голос, и какое чувство у ней!
305
Да, у ней голос стал гораздо лучше прежнего, несравненно лучше, удивительно! Как же это он мог стать так
много лучше? Да, вот я не знала, как с нею познакомиться, а она сама приехала ко мне с визитом. Как это она
узнала мое желанье?
– Да ведь ты давно зовешь меня, – говорит Бозио,
и говорит по-русски.
– Я тебя звала, Бозио? Да как же я могла звать тебя,
когда я с тобою незнакома? Но я очень, очень рада видеть тебя.
Вера Павловна раскрывает полог, чтобы подать руку
Бозио, но певица хохочет, да ведь это не Бозио, а скорее
де Мерик в роли цыганки в «Риголетто», но только веселость хохота де Мерик, а голос Бозио, и отбегает,
и прячется за пологом; как досадно, этот полог прячет
ее, и ведь прежде его не было, откуда он взялся.
– Знаешь, зачем я к тебе приехала? – и хохочет, будто де Мерик, но только Бозио.
– Да кто ж ты? Ведь ты не де Мерик?
– Нет.
– Ведь ты Бозио?
Певица хохочет: – Узнаешь скоро; а теперь нам надобно заняться тем, зачем я к тебе пришла. Я хочу читать с тобою твой дневник.
– У меня нет никакого дневника, я никогда не вела его.
– А посмотри, что ж это лежит на столике?
Вера Павловна смотрит: на столике у кроватки лежит
тетрадь с надписью: «Дневник В. Л.» Откуда взялась эта
тетрадь? Вера Павловна берет ее, раскрывает – тетрадь
писана ее рукою; когда же?
306
– Читай последнюю страницу, – говорит Бозио.
Вера Павловна читает: «Опять мне часто приходится
сидеть одной по целым вечерам. Но это ничего: я так
привыкла».
– Только? – говорит Бозио.
– Только.
– Нет, ты не все читаешь.
– Здесь больше ничего не написано.
– Меня не обманешь, – говорит гостья, – а это
что? – Из-за полога протягивается рука. Как хороша
эта рука! нет, эта дивная рука не Бозио, и как же эта рука протягивается сквозь полог, не раскрывая полога?
Рука новой гостьи дотрагивается до страницы; под рукою выступают новые строки, которых не было прежде.
«Читай», – говорит гостья. У Веры Павловны сжимается сердце, она еще не смотрела на эти строки, не знает,
что тут написано; но у ней сжимается сердце. Она не хочет читать новых строк.
– Читай, – повторяет гостья.
Вера Павловна читает: «Нет, одной теперь скучно.
Это прежде не было скучно. Отчего же это прежде не
было скучно одной, и отчего теперь скучно?»
– Переверни страницу назад, – говорит гостья.
Вера Павловна перевертывает страницу. «Лето нынешнего года». Кто же так пишет дневники? думается
Вере Павловне. Надобно было написать: 1855, июнь или
июль, и выставить число, а тут: лето нынешнего года; кто
же так пишет в дневниках? «Лето нынешнего года. Мы
едем, по обыкновению, за город, на острова; а в нынешний раз с нами едет миленький; как это приятно мне».
307
Ах, так это август, – какое число? 15 или 12? да, да, около 15-го, это про ту поездку, после которой мой бедный
миленький сделался болен, думает Вера Павловна.
– Только?
– Только.
– Нет, ты не все читаешь. А это что? – говорит гостья, и опять сквозь нераскрывающийся полог является
дивная рука, опять касается страницы, и опять выступают на странице новые слова, и опять против воли читает
Вера Павловна новые слова: «Зачем мой миленький не
провожает нас чаще?»
– Переверни еще страницу, – говорит гостья.
«У моего миленького так много занятий, и все для меня, для меня он работает, мой миленький». Вот и ответ,
с радостью думает Вера Павловна.
– Переверни опять страницу.
«Какие честные, благородные люди эти студенты,
и как они уважают моего миленького. И мне с ними весело: я с ними, как с братьями, без всякой церемонии».
– Только?
– Только.
– Нет, читай дальше. – И опять является рука, касается страницы, опять выступают новые строки, опять
против воли читает Вера Павловна новые строки:
«16 августа», то есть, на другой день после прогулки
на острова, ведь она была именно 15-го, думает Вера
Павловна: «миленький все время гулянья говорил с этим
Рахметовым, или, как они в шутку зовут его, ригористом,
и с другими его товарищами. Подле меня едва ли провел
он четверть часа», неправда, больше полчаса, я думаю,
308
да, больше полчаса, я уверена, думает Вера Павловна:
«кроме того времени, которое мы сидели рядом в лодке.
17 августа. Вчера весь вечер просидели у нас студенты»;
да, это накануне того дня, как миленький занемог, «миленький весь вечер говорил с ними. Зачем он отдает им
так много времени, так мало мне? Ведь не все же время
он работает, он и сам говорит, что далеко не все время,
что без отдыха невозможно работать, что он много отдыхает, думает о чем-нибудь только для отдыха, зачем же
он думает один, зачем не со мною?»
– Переверни еще лист.
«Июль нынешнего года, и всякий месяц нынешнего
года до болезни миленького, да и в прошлом году то же,
и прежде то же. Пять дней тому назад были у нас студенты; вчера то же. Я с ними много шалила, так весело было. Завтра или послезавтра будут опять, опять будет
очень весело».
– Только?
– Только.
– Нет, читай дальше. – Опять является рука, касается страницы, опять выступают под рукою новые строки, опять против воли читает их Вера Павловна.
«С начала нынешнего года, особенно с конца весны.
Да это прежде было мне весело с этими студентами, весело, и только. А теперь часто думается: это ребяческие
игры, мне долго будут они забавны, вероятно, когда я буду и старуха, когда самой будет уже не по летам играть,
я буду любоваться на игры молодежи, напоминающие
детство. Но ведь я и теперь смотрю на этих студентов,
как на младших братьев, и я не всегда бы хотела превра-
309
щаться непременно в Верочку, когда хочу отдыха от серьезных мыслей и труда. Ведь я уж Вера Павловна; веселиться, как Верочка, приятно по временам, но не
всегда же. Вера Павловна иногда хочет такого веселья,
при котором бы оставаться Верою Павловною. Это веселье с ровными по жизни».
– Переверни еще несколько страниц назад.
«Я на днях открываю швейную и отправилась к Жюли просить заказов. Миленький заехал к ней за мной.
Она оставила нас завтракать, велела подать шампанского, заставила меня выпить два стакана. Мы с нею начали
петь, бегать, кричать, бороться. Так было весело. Миленький смотрел и смеялся».
– Будто только? – говорит гостья, и опять под рукою
гостьи выступают новые слова, и опять против воли читает их Вера Павловна:
«Миленький только смотрел и смеялся. Почему ж бы
ему не пошалить с нами? Ведь это было бы еще веселее.
Разве это было неловко или разве он этого не сумел
бы – принять участие в нашей игре? Нет, нисколько не
неловко, и он сумел бы. Но у него такой характер. Он
только не мешает, но одобряет, радуется, – и только».
– Переверни одну страницу вперед.
«Нынче мы с миленьким были в первый раз после
моего замужества у моих родных. Мне было так тяжело
видеть ту жизнь, которая давила, душила меня до замужества. Миленький мой! От такой отвратительной жизни он меня избавил! Ночью мне приснился страшный
сон: будто маменька упрекает меня в неблагодарности
и говорит правду, но такую ужасную правду, что я начала
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]