Что делать

спрятать на кухне двух дворников, – они бросятся на Лопухова по данному сигналу и исколотят его. Самый патетический состоял в том, чтобы торжественно про­возгласить устами своими и Павла Константиныча роди­тельское проклятие ослушной дочери и ему, разбойнику, с объяснением, что оно сильно, – даже земля, как из­вестно, не принимает праха проклятых родителями. Но это были точно такие же мечты, как у хозяйки мысль развести Павла Константиныча с женою; такие проекты, как всякая поэзия, служат, собственно, не для практики, а для отрады сердцу, ложась основанием для бесконеч­ных размышлений наедине и для иных изъяснений в бе­седах будущности, что, дескать, я вот что могла (или, смотря по полу лица: мог) сделать и хотела (хотел), да по своей доброте пожалела (пожалел).

Проекты побить Лопухова и проклясть дочь были иде­альною стороною мыслей и чувств Марьи Алексевны. Реальная сторона ее ума и души имела направление не столь возвышенное и более практическое – разница, не­избежная по слабости всякого человеческого существа. Когда Марья Алексевна опомнилась у ворот Пажеского корпуса, постигла, что дочь действительно исчезла, вы­шла замуж и ушла от нее, этот факт явился ее сознанию в форме следующего мысленного восклицания: «обокра­ла!» И всю дорогу она продолжала восклицать мыслен­но, а иногда и вслух: «обокрала!» Поэтому, задержав­шись лишь на несколько минут сообщением скорби своей Феде и Матрене по человеческой слабости, – всякий че­ловек увлекается выражением чувств до того, что забы­вает в порыве души житейские интересы минуты, – Ма-

– А то, Марья Алексевна, теперь же и с вами буду го­ворить; только ведь о деле надобно говорить спокойно.

случае, надобно отдавать замуж, а это дело вообще убы­точное для родителей: надобно приданое, да и свадьба, са­ма по себе, много денег стоит, а главное, приданое; стало быть, еще надобно вам, Марья Алексевна и Павел Кон­стантиныч, благодарить дочь, что она вышла замуж без всяких убытков для вас! Вот он так говорил, и прочее, в этом роде, и говорил он обстоятельно битых полчаса.

венности вы сами признавали, что вы человек злой и не­честный, и не считали злобы и нечестности своей бесче­стьем для себя, доказывая, что иною вы не могли быть при обстоятельствах вашей жизни. Стало быть, вы не станете много интересоваться тем, что к похвале вашему уму и си­ле вашего характера не прибавлено похвалы вашим до­бродетелям, вы и не считаете себя имеющею их, и не счи­таете достоинством, а скорее считаете принадлежностью глупости иметь их. Стало быть, вы не стали бы требовать еще другой похвалы, кроме той, прежней. Но я могу ска­зать в вашу честь еще одно: из всех людей, которых я не люблю и с которыми не желал бы иметь дела, я все-таки охотнее буду иметь дело с вами, чем с другими. Конечно, вы беспощадна там, где это нужно для вашей выгоды. Но если вам нет выгоды делать кому-нибудь вред, вы не ста­нете делать его из каких-нибудь глупых страстишек; вы рассчитываете, что не стоит вам терять время, труд, день­ги без пользы. Вы, разумеется, рады были бы изжарить на медленном огне вашу дочь и ее мужа, но вы умели обу­здать мстительное влечение, чтобы холодно рассудить о деле, и поняли, что изжарить их не удалось бы вам; а ведь это великое достоинство, Марья Алексевна, уметь понимать невозможность! Поняв ее, вы и не стали начи­нать процесса, который не погубил бы людей, раздражив­ших вас; вы разочли, что те мелкие неприятности, кото­рые наделали бы им хлопотами по процессу, подвергали бы саму вас гораздо большим хлопотам и убыткам, и по­тому вы не начали процесса. Если нельзя победить врага, если нанесением ему мелочного урона сам делаешь себе больше урона, то незачем начинать борьбы; поняв это, вы