Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
из удивительной кареты явился новый, еще удивительнейший феномен, великолепная дама с блестящим офицером, важное достоинство которого не подлежало сомнению. Всеобщее огорчение было произведено тем, что
через минуту ворота отперлись и карета въехала на двор:
любознательность лишилась надежды видеть величественного офицера и еще величественнейшую даму вторично при их отъезде. Когда Данилыч возвратился домой
с торговли, у Петровны с ним произошел разговор.
– Петрович, а видно жильцы-то наши из важных людей. Приезжали к ним генерал с генеральшею. Генеральша так одета, что и рассказать нельзя, а на генерале
две звезды.
Каким образом Петровна видела звезды на Серже,
который еще и не имел их, да если б и имел, то, вероятно,
не носил бы при поездках на службе Жюли, это вещь изумительная; но что действительно она видела их, что не
ошиблась и не хвастала, это не она свидетельствует, это
я за нее также ручаюсь: она видела их. Это мы знаем, что
на нем их не было; но у него был такой вид, что с точки
зрения Петровны нельзя было не увидать на нем двух
звезд, – она и увидела их; не шутя я вам говорю: увидела.
– И на лакее ливрея какая, Данилыч: сукно английское, по 5 рублей аршин; он суровый такой, важный, но
учтив, отвечает; давал и пробовать на рукаве, отличное
сукно. Видно, что денег-то куры не клюют. И сидели они
у наших, Данилыч, часа два, и наши с ними говорят просто, вот как я с тобою, и не кланяются им, и смеются
с ними; и наш-то сидит с генералом, оба развалившись,
в креслах-то, и курят, и наш курит при генерале, и раз-
211
валился; да чего? – папироска погасла, так он взял
у генерала-то, да и закурил свою-то. А уж с каким почтением генерал ручку поцеловал у нашей-то, и рассказать
нельзя. Как же теперь это дело рассудить, Данилыч?
– Все от бога, я так рассуждаю; значит, и знакомство
али родство какое, – от бога.
– Так, Данилыч, от бога, слова нет; а я и так думаю,
что либо наш, либо наша приходятся либо братом, либо
сестрой либо генералу, либо генеральше. И признаться,
я больше на нее думаю, что она генералу сестра.
– Как же это будет по-твоему, Петровна? Не похоже
что-то. Как бы так, у них бы деньги были.
– А так, Данилыч, что мать не в браке родила, либо
отец не в браке родил. Потому лицо другое: подобия-то,
точно, нет.
– Это может статься, Петровна, что не в браке.
Бывает.
Петровна на четыре целые дня приобрела большую
важность в своей мелочной лавочке. Эта лавочка целые
три дня отвлекала часть публики из той, которая наискось. Петровна для интересов просвещения даже несколько пренебрегла в эти дни своим штопаньем, утоляя
жажду жаждущих знания.
Следствием всего этого было, что через неделю явился к дочери и зятю Павел Константиныч.
Марья Алексевна собирала сведения о жизни дочери
и разбойника, – не то чтобы постоянно и заботливо,
а так, вообще, тоже больше из чисто научного инстинкта
любознательности. Одной из мелких ее кумушек, жившей на Васильевском, было поручено справляться о Ве-
212
ре Павловне, когда случится идти мимо, и кумушка доставляла ей сведения, иногда раз в месяц, иногда и чаще,
как случится. Лопуховы живут между собою в ладу. Дебоша никакого нет. Одно только: молодых людей много
бывает, да все мужнины приятели, и скромные. Живут
небогато; но видно, что деньги есть. Не то что продавать,
а покупают. Сшила себе два шелковых платья. Купили
два дивана, стол к дивану, полдюжины кресел, по случаю;
заплатили 40 руб., а мебель хорошая, рублей сто надо
дать. Сказывали хозяевам, чтоб искали новых жильцов:
мы, говорит, через месяц на свою квартиру съедем, а вами, значит хозяевами-то, очень благодарны за расположение; ну, и хозяева: и мы, говорят, вами тоже.
Марья Алексевна утешалась этими слухами. Женщина очень грубая и очень дурная, она мучила дочь, готова
была и убить, и погубить ее для своей выгоды, и проклинала ее, потерпев через нее расстройство своего плана
обогатиться – это так; но следует ли из этого, что она не
имела к дочери никакой любви? Нисколько не следует.
Когда дело было кончено, когда дочь безвозвратно вырвалась из ее рук, что ж было делать? Что с возу упало,
то пропало. А все-таки дочь; и теперь, когда уже не представлялось никакого случая, чтобы какой-нибудь вред
Веры Павловны мог служить для выгоды Марье Алексевне, мать искренно желала дочери добра. И опять не
то, чтобы желала, уж бог знает как, но это все равно: по
крайней мере она все-таки не бог знает с какою внимательностью шпионила за нею. Меры для слежения за дочерью были приняты только так, между прочим, потому
что, согласитесь, нельзя же не следить; ну, и желанье
213
добра было тоже между прочим, потому что, согласитесь, все-таки дочь. Почему же и не помириться? Тем
больше, что разбойник-зять, изо всего видно, человек
основательный, может быть, и пригодится современем.
Таким образом, Марья Алексевна шла понемногу к мысли возобновить сношения с дочерью. Понадобилось бы
еще с полгода, пожалуй, с год, чтобы доплестись до этого: не было нужды торопиться, время терпит. Но известие о генерале с генеральшею разом двинуло историю
вперед на всю остававшуюся половину пути. Разбойник
действительно оказывался шельмецом. Отставной студентишка без чина, с двумя грошами денег, вошел
в дружбу с молодым, стало быть, уж очень важным, богатым генералом и подружил свою жену с его женою: такой человек далеко пойдет. Или это Вера подружилась
с генеральшею и мужа подружила с генералом? Все равно, значит Вера далеко пойдет.
Итак, немедленно по получении сведения о визите отправлен был отец объявить дочери, что мать простила ее
и зовет к себе. Вера Павловна и муж отправились с Павлом Константинычем и просидели начало вечера. Свидание было холодно и натянуто. Говорили больше всего
о Феде, потому что это предмет не щекотливый. Он ходил
в гимназию; уговорили Марью Алексевну отдать его в пансион гимназии, – Дмитрий Сергеич будет там навещать
его, а по праздникам Вера Павловна будет брать его к себе. Кое-как дотянули время до чаю, потом спешили расстаться: Лопуховы сказали, что у них нынче будут гости.
Полгода Вера Павловна дышала чистым воздухом,
грудь ее уже совершенно отвыкла от тяжелой атмосфе-
214
ры хитрых слов, из которых каждое произносится по корыстному расчету, от слушания мошеннических мыслей,
низких планов, и страшное впечатление произвел на нее
ее подвал. Грязь, пошлость, цинизм всякого рода, – все
это бросалось теперь в глаза ей с резкостью новизны.
«Как у меня доставало силы жить в таких гадких стеснениях? Как я могла дышать в этом подвале? И не только
жила, даже осталась здорова. Это удивительно, непостижимо. Как я могла тут вырасти с любовью к добру? Непонятно, невероятно», – думала Вера Павловна, возвращаясь домой, и чувствовала себя отдыхающей после удушья.
Когда они приехали домой, к ним через несколько
времени собрались гости, которых они ждали, – обыкновенные тогдашние гости: Алексей Петрович с Натальей Андреевной, Кирсанов, – и вечер прошел, как
обыкновенно проходил с ними. Как вдвойне отрадна показалась Вере Павловне ее новая жизнь с чистыми мыслями, в обществе чистых людей! По обыкновению, шел
и веселый разговор со множеством воспоминаний, шел
и серьезный разговор обо всем на свете: от тогдашних
исторических дел (междоусобная война в Канзасе, предвестница нынешней великой войны Севера с Югом,
предвестница еще более великих событий не в одной
Америке, занимала этот маленький кружок: теперь о политике толкуют все, тогда интересовались ею очень немногие; в числе немногих – Лопухов, Кирсанов, их приятели) до тогдашнего спора о химических основаниях
земледелия по теории Либиха, и о законах исторического прогресса, без которых не обходился тогда ни один
разговор в подобных кружках, и о великой важности
215
различения реальных желаний, которые ищут и находят
себе удовлетворение, от фантастических, которым не
находится, да которым и не нужно найти себе удовлетворение, как фальшивой жажде во время горячки, которым, как ей, одно удовлетворение: излечение организма,
болезненным состоянием которого они порождаются через искажение реальных желаний, и о важности этого
коренного различения, выставленной тогда антропологическою философиею, и обо всем, тому подобном и не
подобном, но родственном. Дамы по временам и вслушивались в эти учености, говорившиеся так просто, будто и не учености, и вмешивались в них своими вопросами, а больше – больше, разумеется, не слушали, даже
обрызгали водою Лопухова и Алексея Петровича, когда
они уже очень восхитились великою важностью минерального удобрения; но Алексей Петрович и Лопухов
толковали о своих ученостях непоколебимо. Кирсанов
плохо помогал им, был больше, даже вовсе на стороне
дам, и они втроем играли, пели, хохотали до глубокой
ночи, когда, уставши, развели, наконец, и непоколебимых ревнителей серьезного разговора.
III
Второй сон Веры Павловны
И вот Вера Павловна засыпает, и снится Вере Пав-
ловне сон.
Поле, и по полю ходят муж, то есть миленький,
и Алексей Петрович, и миленький говорит:
216
– Вы интересуетесь знать, Алексей Петрович, почему
из одной грязи родится пшеница такая белая, чистая
и нежная, а из другой грязи не родится? Эту разницу вы
сами сейчас увидите. Посмотрите корень этого прекрасного колоса: около корня грязь, но эта грязь свежая,
можно сказать, чистая грязь; слышите запах сырой, неприятный, но не затхлый, не скиснувшийся. Вы знаете,
что на языке философии, которой мы с вами держимся,
эта чистая грязь называется реальная грязь. Она грязна,
это правда; но всмотритесь в нее хорошенько, вы увидите, что все элементы, из которых она состоит, сами по себе здоровы. Они составляют грязь в этом соединении, но
пусть немного переменится расположение атомов, и выйдет что-нибудь другое: и все другое, что выйдет, будет
также здоровое, потому что основные элементы здоровы.
Откуда же здоровое свойство этой грязи? Обратите внимание на положение этой поляны: вы видите, что вода
здесь имеет сток, и потому здесь не может быть гнилости.
– Да, движение есть реальность, – говорит Алексей
Петрович, – потому что движение – это жизнь, а реальность и жизнь одно и то же. Но жизнь имеет главным
своим элементом труд, а потому главный элемент реальности – труд, и самый верный признак реальности –
дельность.
– Так видите, Алексей Петрович, когда солнце станет согревать эту грязь и теплота станет перемещать
ее элементы в более сложные химические сочетания,
то есть в сочетания высших форм, колос, который вырастает из этой грязи от солнечного света, будет здоровый колос.
217
– Да, потому что это грязь реальной жизни, – гово-
рит Алексей Петрович.
– Теперь перейдем на эту поляну. Берем и здесь растение, также рассматриваем его корень. Он также загрязнен. Обратите внимание на характер этой грязи. Нетрудно заметить, что это грязь гнилая.
– То есть, фантастическая грязь, по научной терминологии, – говорит Алексей Петрович.
– Так; элементы этой грязи находятся в нездоровом
состоянии. Натурально, что, как бы они ни перемещались и какие бы другие вещи, не похожие на грязь, ни
выходили из этих элементов, все эти вещи будут нездоровые, дрянные.
– Да, потому что самые элементы нездоровы, – говорит Алексей Петрович.
– Нам нетрудно будет открыть причину этого нездоровья...
– То есть, этой фантастической гнилости, – говорит
Алексей Петрович.
– Да, гнилости этих элементов, если мы обратим
внимание на положение этой поляны. Вы видите, вода не
имеет стока из нее, потому застаивается, гниет.
– Да, отсутствие движения есть отсутствие труда, –
говорит Алексей Петрович, – потому что труд представляется в антропологическом анализе коренною формою
движения, дающего основание и содержание всем другим формам: развлечению, отдыху, забаве, веселью; они
без предшествующего труда не имеют реальности. А без
движения нет жизни, то есть реальности, потому это
грязь фантастическая, то есть гнилая. До недавнего вре-
218
мени не знали, как возвращать здоровье таким полянам;
но теперь открыто средство; это – дренаж: лишняя вода
сбегает по канавам, остается воды сколько нужно, и она
движется, и поляна получает реальность. Но пока это
средство не применено, эта грязь остается фантастическою, то есть гнилою, а на ней не может быть хорошей
растительности; между тем как очень натурально, что на
грязи реальной являются хорошие растения, так как она
грязь здоровая. Что и требовалось доказать: o-e-a-adum, как говорится по латине.
Как говорится по латине «что и требовалось дока-
зать», Вера Павловна не может расслушать.
– А у вас, Алексей Петрович, есть охота забавляться
кухонною латинью и силлогистикою, – говорит миленький, то есть муж.
Вера Павловна подходит к ним и говорит:
– Да полноте вам толковать о своих анализах, тожествах и антропологизмах, пожалуйста, господа, чтонибудь другое, чтоб и я могла участвовать в разговоре,
или лучше давайте играть.
– Давайте играть, – говорит Алексей Петрович, –
давайте исповедываться. – Давайте, давайте, это будет
очень весело, – говорит Вера Павловна, – но вы подали
мысль, вы покажите и пример исполнения.
– С удовольствием, сестра моя, – говорит Алексей
Петрович, – но вам сколько лет, милая сестра моя, осьмнадцать?
– Скоро будет девятнадцать.
– Но еще нет; потому положим осьмнадцать, и будем
все исповедываться до осьмнадцати лет, потому что нужно
219
равенство условий. Я буду исповедываться за себя и за жену. Мой отец был дьячок в губернском городе и занимался
переплетным мастерством, а мать пускала на квартиру семинаристов. С утра до ночи отец и мать все хлопотали
и толковали о куске хлеба. Отец выпивал, но только когда
приходилась нужда невтерпеж, – это реальное горе, или
когда доход был порядочный; тут он отдавал матери все
деньги и говорил: «ну, матушка, теперь, слава богу, на два
месяца нужды не увидишь; а я себе полтинничек оставил,
на радости выпью» – это реальная радость. Моя мать часто сердилась, иногда бивала меня, но тогда, когда у нее,
как она говорила, отнималась поясница от тасканья корчаг
и чугунов, от мытья белья на нас пятерых и на пять человек
семинаристов, и мытья полов, загрязненных нашими двадцатью ногами, не носившими калош, и ухода за коровой;
это реальное раздражение нерв чрезмерною работою без
отдыха; и когда, при всем этом, «концы не сходились», как
она говорила, то есть нехватало денег на покупку сапог кому-нибудь из нас, братьев, или на башмаки сестрам, – тогда она бивала нас. Она и ласкала нас, когда мы, хоть глупенькие дети, сами вызывались помогать ей в работе, или
когда мы делали что-нибудь другое умное, или когда выдавалась ей редкая минута отдохнуть, и ее «поясницу отпускало», как она говорила, – это все реальные радости...
– Ах, довольно ваших реальных горестей и радо-
стей, – говорит Вера Павловна.
– В таком случае, извольте слушать исповедь за
Наташу.
– Не хочу слушать: в ней такие же реальные горести
и радости, – знаю.
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]