Что делать

«Как это странно, – думает Верочка, – ведь я сама все это передумала, перечувствовала, что он говорит и о бедных, и о женщинах, и о том, как надобно любить, – откуда я это взяла? Или это было в книгах, которые я чи­тала? Нет, там не то: там все это или с сомнениями, или с такими оговорками, и все это как будто что-то необык­новенное, невероятное. Как будто мечты, которые хоро­ши, да только не сбудутся! А мне казалось, что это про­сто, проще всего, что это самое обыкновенное, без чего нельзя быть, что это верно все так будет, что это вернее всего! А ведь я думала, что это самые лучшие книги. Ведь вот Жорж Санд – такая добрая, благонравная, – а у ней все это только мечты! Или наши – нет, у наших уж вовсе ничего этого нет. Или у Диккенса – у него это есть, толь­ко он как будто этого не надеется; только желает, потому что добрый, а сам знает, что этому нельзя быть. Как же они не знают, что без этого нельзя, что это в самом деле надобно так сделать и что это непременно сделается, что­бы вовсе никто не был ни беден, ни несчастен. Да разве они этого не говорят? Нет, им только жалко, а они дума­ют, что в самом деле так и останется, как теперь, – не­много получше будет, а все так же. А того они не говорят, что я думала. Если бы они это говорили, я бы знала, что умные и добрые люди так думают; а то ведь мне все каза­лось, что это только я так думаю, потому что я глупень­кая девочка, что кроме меня, глупенькой, никто так не думает, никто этого в самом деле не ждет. А вот он гово­рит, что его невеста растолковала всем, кто ее любит, что это именно все так будет, как мне казалось, и растол­ковала так понятно, что все они стали заботиться, чтоб

на самого учителя и стала расспрашивать, кто он, что он, какие у него родственники, имеют ли состояние, как он живет, как думает жить; учитель отвечал коротко и нео­пределенно, что родственники есть, живут в провинции, люди небогатые, он сам живет уроками, останется меди­ком в Петербурге; словом сказать, из всего этого не вы­ходило ничего. Видя такое упорство, Марья Алексевна приступила к делу прямее:

– Вот вы говорите, что останетесь здесь доктором; а здешним докторам, слава богу, можно жить: еще не ду­маете о семейной жизни, или имеете девушку на примете?

Что это? Учитель уж и позабыл было про свою фан­тастическую невесту, хотел было сказать «не имею на примете», но вспомнил: «ах, да ведь она подслушивала!» Ему стало смешно, – ведь какую глупость тогда приду­мал! Как это я сочинил такую аллегорию, да и вовсе не нужно было! Ну вот, подите же, говорят, пропаганда вредна – вон, как на нее подействовала пропаганда, ког­да у ней сердце чисто и не расположено к вредному; ну, подслушала и поняла, так мне какое дело?

– И формально помолвлены, или только так, между собою говорили?

– Формально помолвлен.

Бедная Марья Алексевна! Она слышала слова «моя невеста», – «ваша невеста» – «я ee очень люблю» – «она красавица», – и успокоилась насчет волокитства со стороны учителя; и вторую кадриль уже могла вполне

вертопрах; но что говорил, то говорил хорошо – особен­но о деньгах; но с вечера третьего дня она увидела, что учитель даже очень хорошая находка, по совершенному препятствию к волокитству за девушками в семействах, где дает уроки: такое полное препятствие редко бывает у таких молодых людей. А теперь она была в полном удо­вольствии от него. В самом деле, какой солидный чело­век! И ведь не хвастался, что у него богатая невеста: каждое слово из него надобно было клещами вытяги­вать. И как пронюхивал-то – видно, давно уж думал по­дыскать богатую невесту, – и, поди, чать, как примазывался-то к ней! Ну, этот, можно сказать, умеет свои дела вести. И с документов прямо так и начал, да и говорит-то как! «без этого, говорит, нельзя, кто в сво­ем уме» – редкой основательности молодой человек!

Верочка сначала едва удерживалась от слишком за­метной улыбки, но постепенно ей стало казаться, – как это ей стало казаться? – нет, это не так, нет, это так! что Лопухов, хоть отвечал Марье Алексевне, но говорит не с Марьей Алексевною, а с нею, Верочкою, что над Ма­рьей Алексевною он подшучивает, серьезно же и правду, и только правду, говорит одной ей, Верочке.

о том, что они люди небогатые, Дмитрий Сергеич стал торговаться, сильно торговался, долго не уступал, долго держался на трехрублевом (тогда еще были трехрубле­вые, т. е., если помните, монета в 75 к.); Марья Алексевна и сама не надеялась спустить ниже, но, сверх чаяния, успела сбить на 60 к. за урок. По-видимому, частный смысл ее слов, – надежда сбить плату, – противоречил ее же мнению о Дмитрии Сергеиче (не о Лопухове, а о Дми­трии Сергеиче), как об алчном пройдохе: с какой стати ко­рыстолюбец будет поступаться в деньгах для нашей бед­ности? а если Дмитрий Сергеич поступился, то, по-настоящему, следовало бы ей разочароваться в нем, увидеть в нем человека легкомысленного и, следователь­но, вредного. Конечно, этак она и рассудила бы в чужом деле. Но уж так устроен человек, что трудно ему судить о своих делах по общему правилу: охотник он делать ис­ключения в свою пользу. Когда коллежский секретарь Иванов уверяет коллежского советника Ивана Иваныча, что предан ему душою и телом, Иван Иваныч знает по се­бе, что преданности душою и телом нельзя ждать ни от ко­го, а тем больше знает, что в частности Иванов пять раз продал отца родного за весьма сходную цену и тем даже превзошел его самого, Ивана Иваныча, который успел предать своего отца только три раза, а все-таки Иван Иваныч верит, что Иванов предан ему, то есть и не верит ему, а благоволит к нему за это, и хоть не верит, а дает ему дурачить себя, значит, все-таки верит, хоть и не верит. Что прикажете делать с этим свойством человеческого сердца? Оно дурно, оно вредно; но Марья Алексевна не была, к сожалению, изъята от этого недостатка, которым