Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
– Совершенная правда.
– Но, быть может, вам интересно будет выслушать
мою исповедь, – говорит Серж, неизвестно откуда взявшийся.
– Посмотрим, – говорит Вера Павловна.
– Мой отец и мать, хотя были люди богатые, тоже
вечно хлопотали и толковали о деньгах; и богатые люди
не свободны от таких же забот...
– Вы не умеете исповедываться, Серж, – любезно
говорит Алексей Петрович, – вы скажите, почему они
хлопотали о деньгах, какие расходы их беспокоили, каким потребностям затруднялись они удовлетворять?
– Да, конечно, я понимаю, к чему вы спрашиваете, –
говорит Серж, – но оставим этот предмет, обратимся
к другой стороне их мыслей. Они также заботились о детях.
– А кусок хлеба был обеспечен их детям? – спрашивает Алексей Петрович.
– Конечно; но должно было позаботиться о том, чтобы...
– Не исповедуйтесь, Серж, – говорит Алексей Петрович, – мы знаем вашу историю; заботы об излишнем,
мысли о ненужном, – вот почва, на которой вы выросли;
эта почва фантастическая. Потому, посмотрите вы на
себя: вы от природы человек и не глупый, и очень хороший, быть может, не хуже и не глупее нас, а к чему же
вы пригодны, на что вы полезны?
– Пригоден на то, чтобы провожать Жюли повсюду,
куда она берет меня с собою; полезен на то, чтобы Жюли могла кутить, – отвечает Серж.
221
– Из этого мы видим, – говорит Алексей Петро-
вич, – что фантастическая или нездоровая почва...
– Ах, как вы надоели с вашею реальностью и фантастичностью! Давно понятно, а они продолжают толковать! – говорит Вера Павловна.
– Так не хочешь ли потолковать со мною? – говорит
Марья Алексевна, тоже неизвестно откуда взявшаяся, –
вы, господа, удалитесь, потому что мать хочет говорить
с дочерью.
Все исчезают. Верочка видит себя наедине с Марьей
Алексевною. Лицо Марьи Алексевны принимает насмешливое выражение.
– Вера Павловна, вы образованная дама, вы такая
чистая и благородная, говорит Марья Алексевна, и голос ее дрожит от злобы, – вы такая добрая... как же мне,
грубой и злой пьянице, разговаривать с вами? У вас, Вера Павловна, злая и дурная мать; а позвольте вас спросить, сударыня, о чем эта мать заботилась? о куске хлеба: это по-вашему, по-ученому, реальная, истинная,
человеческая забота, не правда ли? Вы слышали ругательства, вы видели дурные дела и низости; а позвольте
вас спросить, какую цель они имели? пустую, вздорную?
Нет, сударыня. Нет, сударыня, какова бы ни была жизнь
вашего семейства, но это была не пустая, фантастическая жизнь. Видите, Вера Павловна, я выучилась говорить по-вашему, по-ученому. Но вам, Вера Павловна,
прискорбно и стыдно, что ваша мать дурная и злая женщина? Вам угодно, Вера Павловна, чтоб я была доброю
и честною женщиною? Я ведьма, Вера Павловна, я умею
колдовать, я могу исполнить ваше желание. Извольте
222
смотреть, Вера Павловна, ваше желание исполняется:
я, злая, исчезаю; смотрите на добрую мать и ее дочь.
Комната. У порога храпит пьяный, небритый, гадкий
мужчина. Кто – это нельзя узнать, лицо наполовину закрыто рукою, наполовину покрыто синяками. Кровать.
На кровати женщина, – да, это Марья Алексевна, только добрая! зато какая она бледная, дряхлая в свои сорок
пять лет, какая изнуренная! У кровати девушка лет
шестнадцати, да это я сама, Верочка; только какая же
я образованная. Да что это? у меня и цвет лица какой-то
желтый, да черты грубее, да и комната какая бедная!
Мебели почти нет. – «Верочка, друг мой, ангел мой, –
говорит Марья Алексевна, – приляг, отдохни, сокровище, ну, что на меня смотреть, я и так полежу. Ведь ты
третью ночь не спишь».
– Ничего, маменька, я не устала, – говорит Верочка.
– А мне все не лучше, Верочка; как-то ты без меня
останешься? У отца жалованьишко маленькое, и сам-то
он плохая тебе опора. Ты девушка красивая; злых людей
на свете много. Предостеречь тебя будет некому. Боюсь
я за тебя. – Верочка плачет.
– Милая моя, ты не огорчись, я тебе не в укор это
скажу, а в предостереженье: ты зачем в пятницу из дому
уходила, за день перед тем, как я разнемоглась? – Верочка плачет.
– Он тебя обманет, Верочка, брось ты его.
– Нет, маменька.
Два месяца. Как это, в одну минуту, прошли два месяца? Сидит офицер. На столе перед офицером бутылка.
На коленях у офицера она, Верочка.
223
Еще дна месяца прошли в одну минуту.
Сидит барыня. Перед барынею стоит она, Верочка.
– А гладить умеешь, милая?
– Умею.
– А из каких ты, милая? крепостная или вольная?
– У меня отец чиновник.
– Так из благородных, милая? Так я тебя нанять не
могу. Какая же ты будешь слуга? Ступай, моя милая, не
могу.
Верочка на улице.
– Мамзель, а мамзель, – говорит какой-то пьяноватый юноша, – вы куда идете? Я вас провожу, – Верочка
бежит к Неве.
– Что, моя милая, насмотрелась, какая ты у добройто матери была? говорит прежняя, настоящая Марья
Алексевна. – Хорошо я колдовать умею? Аль не угадала?
Что молчишь? Язык-то есть? Да я из тебя слова-то выжму: вишь ты, нейдут с языка-то! По магазинам ходила?
– Ходила, – отвечает Верочка, а сама дрожит.
– Видала? Слыхала?
– Да.
– Хорошо им жить? Ученые они? Книжки читают, об
новых ваших порядках думают, как бы людям добро делать? Думают, что ли? – говори!
Верочка молчит, а сама дрожит.
– Эх из тебя и слова-то нейдут. Хорошо им жить? –
спрашиваю.
Верочка молчит, а сама холодеет.
– Нейдут из тебя слова-то. Хорошо им жить? – спрашиваю; хороши они? спрашиваю; такой хотела бы быть,
224
как они? – Молчишь! рыло-то воротишь! Слушай же
ты, Верка, что я скажу. Ты ученая – на мои воровские
деньги учена. Ты об добром думаешь, а как бы я не злая
была, так бы ты и не знала, что такое добром называется. Понимаешь? Все от меня, моя ты дочь, понимаешь?
Я тебе мать.
Верочка и плачет, и дрожит, и холодеет.
– Маменька, чего вы от меня хотите? Я не могу лю-
бить вас.
– А я разве прошу: полюби?
– Мне хотелось бы, по крайней мере, уважать вас, но
я и этого не могу.
– А я нуждаюсь в твоем уважении?
– Что же вам нужно, маменька? зачем вы пришли ко
мне так страшно говорить со мною? Чего вы хотите от
меня?
– Будь признательна, неблагодарная. Не люби, не
уважай. Я злая: что меня любить? Я дурная: что меня
уважать? Но ты пойми, Верка, что кабы я не такая была,
и ты бы не такая была. Хорошая ты – от меня дурной;
добрая ты от меня злой. Пойми, Верка, благодарна будь.
– Уйдите, Марья Алексевна, теперь я поговорю с сестрицею.
Марья Алексевна исчезает.
Невеста своих женихов, сестра своих сестер берет
Верочку за руку – Верочка, я хотела всегда быть доброй
с тобой, ведь ты добрая, а я такова, каков сам человек,
с которым я говорю. Но ты теперь грустная, – видишь, и
я грустная; посмотри, хороша ли я грустная?
– Все-таки лучше всех на свете.
225
– Поцелуй меня, Верочка, мы вместе огорчены. Ведь
твоя мать говорила правду. Я не люблю твою мать, но
она мне нужна.
– Разве без нее нельзя вам?
– После будет можно, когда не нужно будет людям
быть злыми. А теперь нельзя. Видишь, добрые не могут
сами стать на ноги, злые сильны, злые хитры. Но видишь,
Верочка, злые бывают разные: одним нужно, чтобы на
свете становилось хуже, другим, тоже злым, чтобы становилось лучше: так нужно для их пользы. Видишь, твоей
матери было нужно, чтобы ты была образованная: ведь
она брала у тебя деньги, которые ты получала за уроки;
ведь она хотела, чтоб ее дочь поймала богатого зятя ей,
а для этого ей было нужно, чтобы ты была образованная.
Видишь, у нее были дурные мысли, но из них выходила
польза человеку: ведь тебе вышла польза? А у других
злых не так. Если бы твоя мать была Анна Петровна,
разве ты училась бы так, чтобы ты стала образованная,
узнала добро, полюбила его? Нет, тебя бы не допустили
узнать что-нибудь хорошее, тебя бы сделали куклой, –
так? Такой матери нужна дочь-кукла, потому что она сама кукла, и все играет с куклами в куклы. А твоя мать человек дурной, но все-таки человек, ей было нужно, чтобы
ты не была куклой. Видишь, как злые бывают разные?
Одни мешают мне: ведь я хочу, чтобы люди стали людьми, а они хотят, чтобы люди были куклами. А другие злые
помогают мне, – они не хотят помогать мне, но дают
простор людям становиться людьми, они собирают средства людям становиться людьми. А мне только этого
и нужно. Да, Верочка, теперь мне нельзя без таких злых,
которые были бы против других злых. Мои злые – злы,
226
но под их злою рукою растет добро. Да, Верочка, будь
признательна к своей матери. Не люби ее, она злая, но
ты ей всем обязана, знай это: без нее не было бы тебя.
– И всегда так будет? Нет, так не будет?
– Да, Верочка, после так не будет. Когда добрые будут сильны, мне не нужны будут злые, Это скоро будет,
Верочка. Тогда злые увидят, что им нельзя быть злыми;
и те злые, которые были людьми, станут добрыми: ведь
они были злыми только потому, что им вредно было быть
добрыми, а ведь они знают, что добро лучше зла, они полюбят его, когда можно будет любить его без вреда.
– А те злые, которые были куклами, что с ними будет? Мне и их жаль.
– Они будут играть в другие куклы, только уж в безвредные куклы. Но ведь у них не будет таких детей, как
они: ведь у меня все люди будут людьми; и их детей я выучу быть не куклами, а людьми.
– Ах, как это будет хорошо!
– Да, но и теперь хорошо, потому что готовится это
хорошее; по крайней мере, тем и теперь очень хорошо,
кто готовит его. Когда ты, Верочка, помогаешь кухарке
готовить обед, ведь в кухне душно, чадно, а ведь тебе хорошо, нужды нет, что душно и чадно? Всем хорошо сидеть за обедом, но лучше всех тому, кто помогал готовить его: тому он вдвое вкуснее. А ты любишь сладко
покушать, Верочка, – правда?
– Правда, – говорит Верочка и улыбается, что уличена в любви к сладким печеньям и в хлопотах над ними
в кухне.
– Так о чем же грустить? Да ты уж и не грустишь.
227
– Какая вы добрая!
– И веселая, Верочка, я всегда веселая, и когда
грустная, все-таки веселая. – Правда?
– Да, когда мне грустно, вы придете тоже как будто
грустная, а всегда сейчас прогоните грусть; с вами весело, очень весело.
– А помнишь мою песенку: «Donc, vivons»
1
?
– Помню.
– Давай же петь.
– Давайте.
– Верочка! Да я разбудил тебя? впрочем, уж чай го-
тов. Я было испугался: слышу, ты стонешь, вошел, ты
уже поешь.
– Нет, мой миленький, не разбудил, я сама бы про-
снулась. А какой я сон видела, миленький, я тебе расскажу за чаем. Ступай, я оденусь. А как вы смели войти
в мою комнату без дозволения, Дмитрий Сергеич? Вы
забываетесь. Испугался за меня, мой миленький? подойди, я тебя поцелую за это. Поцеловала; ступай же, ступай, мне надо одеваться
– Да уж так и быть, давай, я тебе прислужу вместо
горничной.
– Ну, пожалуй, миленький; только как это стыдно!
IV
Мастерская Веры Павловны устроилась. Основания
были просты, вначале даже так просты, что нечего о них
1
«Donc, vivons» (фр.) – «Итак, живем».
228
и говорить. Вера Павловна не сказала своим трем первым швеям ровно ничего, кроме того, что даст им плату
несколько, немного побольше той, какую швеи получают в магазинах; дело не представляло ничего особенного; швеи видели, что Вера Павловна женщина не пустая,
не легкомысленная, потому без всяких недоумений приняли ее предложение работать у ней: не над чем было
недоумевать, что небогатая дама хочет завести швейную.
Эти три девушки нашли еще трех или четырех, выбрали
их с тою осмотрительностью, о которой просила Вера
Павловна; в этих условиях выбора тоже не было ничего
возбуждающего подозрение, то есть ничего особенного:
молодая и скромная женщина желает, чтобы работницы
в мастерской были девушки прямодушного, доброго характера, рассудительные, уживчивые, что же тут особенного? Не хочет ссор, и только; поэтому умно, и больше ничего. Вера Павловна сама познакомилась с этими
выбранными, хорошо познакомилась прежде, чем сказала, что принимает их, это натурально; это тоже рекомендует ее как женщину основательную, и только. Думать
тут не над чем, не доверять нечему.
Таким образом, проработали месяц, получая в свое
время условленную плату, Вера Павловна постоянно
была в мастерской, и уже они успели узнать ее очень
близко как женщину расчетливую, осмотрительную,
рассудительную, при всей ее доброте, так что она заслужила полное доверие. Особенного тут ничего не было
и не предвиделось, а только то, что хозяйка – хорошая
хозяйка, у которой дело пойдет: умеет вести.
229
Но когда кончился месяц, Вера Павловна пришла
в мастерскую с какою-то счетною книгою, попросила
своих швей прекратить работу и послушать, что она будет говорить.
Стала говорить она самым простым языком вещи понятные, очень понятные, но каких от нее, да и ни от кого
прежде, не слышали ее швеи:
– Вот мы теперь хорошо знаем друг друга, – начала
она, – я могу про вас сказать, что вы и хорошие работницы, и хорошие девушки. А вы про меня не скажете,
чтобы я была какая-нибудь дура. Значит, можно мне теперь поговорить с вами откровенно, какие у меня мысли.
Если вам представится что-нибудь странно в них, так вы
теперь уже подумаете об этом хорошенько, а не скажете
с первого же раза, что у меня мысли пустые, потому что
знаете меня как женщину не какую-нибудь пустую. Вот
какие мои мысли.
Добрые люди говорят, что можно завести такие
швейные мастерские, чтобы швеям было работать в них
много выгоднее, чем в тех мастерских, которые мы все
знаем. Мне и захотелось попробовать. Судя по первому
месяцу, кажется, что точно можно. Вы получали плату
исправно, а вот я вам скажу, сколько, кроме этой платы
и всех других расходов, осталось у меня денег в прибыли.
Вера Павловна прочла счет прихода и расхода за месяц.
В расход были поставлены, кроме выданной платы, все
другие издержки: на наем комнаты, на освещение, даже
издержки Веры Павловны на извозчика по делам мастерской, около рубля.
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]