Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Что делать
.pdf
постепенно, и мое намерение менялось несколько раз,
прежде чем получило свою окончательную форму. Обстоятельство, которое было причиною этих мыслей, было замечено мною совершенно неожиданно, только в ту
минуту, когда она (Дмитрий Сергеич разумеет вас) с испугом сказала мне о сне, ужаснувшем ее. Сон показался
мне очень важен; и как человек, смотревший на состояние чувств ее со стороны, я в тот же миг понял, что в ее
жизни начинается эпизод, который, на время более или
менее продолжительное, изменит прежние наши отношения с нею. Но человек до последней крайности старается сохранить положение, с которым сжился; в основной глубине нашей природы лежит консервативный
элемент, от которого мы отступаем только по необходимости. В этом, по моему мнению, заключается объяснение первого моего предположения: мне хотелось думать,
и думалось, что этот эпизод через несколько времени минуется, и тогда наши прежние отношения восстановятся.
Она хотела избежать самого эпизода через теснейшее
сближение со мною. Это увлекло меня, и несколько дней
я не считал невозможным исполнение ее надежды. Скоро
я убедился, однако же, что надеяться этого – вещь напрасная. Причина тому заключалась в моем характере.
Я вовсе не хочу порицать своего характера, говоря
это. Я понимаю его так.
У человека, проводящего жизнь как должно, время
разделяется на три части: труд, наслаждение и отдых или
развлечение. Наслаждение точно так же требует отдыха,
как и труд. В труде и в наслаждении общий человеческий
элемент берет верх над личными особенностями: в труде
421
мы действуем под преобладающим определением внешних рациональных надобностей; в наслаждении под преобладающим определением других, также общих потребностей человеческой природы. Отдых, развлечение – элемент,
в котором личность ищет восстановления сил от этого возбуждения, истощающего запас жизненных материалов,
элемент, вводимый в жизнь уже самою личностью; тут
личность хочет определяться собственными своими особенностями, своими индивидуальными удобствами. В труде и в наслаждении люди влекутся к людям общею могущественною силою, которая выше их личных
особенностей, – расчетом выгоды в труде; в наслаждении – одинаковыми потребностями организма. В отдыхе
не то. Это не дело общей силы, сглаживающей личные
особенности: отдых наиболее личное дело, тут натура просит себе наиболее простора, тут человек наиболее индивидуализируется, и характер человека всего больше выказывается в том, какого рода отдых легче и приятнее для него.
В этом отношении люди распадаются на два главные
отдела. Для людей одного отдела отдых или развлечение
приятнее в обществе других. Уединение нужно каждому.
Но для них нужно, чтобы оно было исключением; а правило для них – жизнь с другим. Этот класс гораздо многочисленнее другого, которому нужно наоборот: в уединении им просторнее, чем в обществе других. Эта
разница замечена и общим мнением, которое обозначает
ее словами: человек общительный и человек замкнутый.
Я принадлежу к людям не общительным, она к общительным. Вот и вся тайна нашей истории. Кажется ясно,
что в этой причине нет ничего предосудительного ни для
422
кого из нас. Нисколько не предосудительно и то, что ни
у одного из нас не достало силы отвратить эту причину;
против своей натуры человек бессилен.
Каждому довольно трудно понять особенности других
натур; всякий представляет себе всех людей по характеру своей индивидуальности. Чего не нужно мне, то, помоему, не нужно и для других, – так влечет нас думать
наша индивидуальность; надобны слишком яркие признаки, чтобы я вспомнил о противном. И наоборот: в чем
для меня облегчение и простор, в том и для других. Натуральность этого расположения мыслей – мое извинение в том, что я слишком поздно заметил разницу между
натурою моею и ее. Ошибке много помогло и то, что,
когда мы сошлись жить вместе, она слишком высоко
ставила меня: между нами еще не было тогда равенства;
с ее стороны было слишком много уважения ко мне; мой
образ жизни казался ей образцовым, она принимала за
общую человеческую черту то, что было моею личною
особенностью, и на время она увлеклась ею. Была и другая причина, еще более сильная.
Между неразвитыми людьми мало уважается неприкосновенность внутренней жизни. Каждый из семейства,
особенно из старших, без церемонии сует лапу в вашу
интимную жизнь. Дело не в том, что этим нарушаются
наши тайны: тайны более или менее крупные драгоценности, их не забываешь прятать, стеречь; да и не у всякого есть они, многим и ровно нечего прятать от близких. Но каждому хочется, чтобы в его внутренней жизни
был уголок, куда никто не залезал бы, как всякому хочется иметь свою особую комнату, для себя одного. Лю-
423
ди неразвитые не смотрят ни на то, ни на другое: если
у вас и есть особая комната, в нее лезет каждый не из
желания подсмотреть или быть навязчивым, нет, просто
потому, что не имеет предположения, что это может беспокоить вас; он думает, что лишь в том случае, когда бы
он был вообще противен вам, вы могли бы не желать
увидеть его вдруг ни с того, ни с сего явившимся у вас
под носом; он не понимает, что может надоедать, может
мешать человеку, хотя бы и расположенному к нему.
Святыня порога, через который никто не имеет права
переступить без воли живущего за ним, у нас признается
только в одной комнате, комнате главы семейства, потому что глава семейства может выгнать в шею всякого,
выросшего у него под носом, без его спроса. У всех
остальных вырастает под носом, когда вздумает, всякий,
кто старше их или равен им по семейному положению.
То же, что с комнатою, и с миром внутренней жизни.
В него без всякой надобности, даже без всякой мысли
залезает всякий за всяким вздором, и чаще всего не более как затем, чтобы почесать язык о вашу душу. У девушки есть два будничные платья, белое и розовое; она
надела розовое, вот уж и можно чесать язык о ее душу.
«Ты надела розовое платье, Анюта, зачем ты его надела?» Анюта сама не знает, почему она надела его, – ведь
нужно же было надеть какое-нибудь; да притом, если б
она надела белое, то вышло бы то же самое. «Так, маменька (или «сестрица»)». «А ты бы лучше надела белое». Почему лучше, этого не знает сама та, которая беседует с Анютою: она просто чешет язык. «Что ты ныне,
Анюта, как будто невесела?» Анюта совершенно ни не-
424
весела, ни весела; но почему ж не спросить, отчего то,
чего и не видно и нет. «Я не знаю; нет, кажется, я ничего», – «Нет, ты что-то невесела». Через две минуты:
«А ты бы, Анюта, села, поиграла на фортепьяно», зачем,
неизвестно; и так далее, целый день. Ваша душа будто
улица, на которую поглядывает каждый, кто сидит подле
окна, не затем, чтобы ему нужно было увидеть там чтонибудь, нет, он даже знает, что и не увидит ничего ни
нужного, ни любопытного, а так, от нечего делать: ведь
все равно, следовательно, почему же не поглядывать?
Улице, точно, все равно; но человеку вовсе нет удовольствия оттого, что пристают к нему.
Натурально, что это приставанье, без всякой цели
и мысли, может вызывать реакцию: и как только человек
станет в такое положение, что может уединяться, он некоторое время находит удовольствие в уединении, хотя
бы по натуре был расположен к общительности, а не
к уединению.
Она, с этой стороны, находилась до замужества в исключительно резком положении: к ней приставали, к ней
лезли в душу не просто от нечего делать, случайно и только по неделикатности, а систематически, неотступно,
ежеминутно, слишком грубо, слишком нагло, лезли
злобно и злонамеренно, лезли не просто бесцеремонными руками, а руками очень жесткими и чрезвычайно грязными. Оттого и реакция в ней была очень сильна.
Поэтому не должно строго осуждать мою ошибку. Несколько месяцев, может быть, год, я и не ошибался: ей,
действительно, нужно и приятно было уединение. А в это
время у меня успело составиться мнение о ее характере.
425
Сильная временная потребность ее сходилась с моею постоянною потребностью, что ж удивительного, что я принял временное явление за постоянную черту ее характера? Каждый так расположен судить о других по себе!
Ошибка была, и очень большая. Я не виню себя
в ней, но мне все хочется оправдаться; это значит: мне
чувствуется, что другие не будут так снисходительны ко
мне, как я сам. Чтобы смягчить порицание, я должен несколько поболее сказать о своем характере с этой стороны, которая ей и большей части других людей довольно
чужда и потому без объяснений могла бы пониматься
в неверном виде.
Я не понимаю отдыха иначе, как в уединении. Быть
с другими для меня значит уже чем-нибудь заниматься,
или работать, или наслаждаться. Я чувствую себя совершенно на просторе только тогда, когда я один. Как это
назвать? Отчего это? У одних от скрытности; у других от
застенчивости; у третьих от расположения хандрить, задумываться; у четвертых от недостатка симпатии к людям. Во мне, кажется, нет ничего этого: я прямодушен
и откровенен, я готов быть всегда весел и вовсе не хандрю. Смотреть на людей для меня приятно; но это для
меня уж соединено с работою или наслаждением, это уж
нечто требующее после себя отдыха, то есть, по-моему,
уединения. Сколько я могу понять, во мне это просто
особенное развитие влечения к независимости, свободе.
И вот сила реакции против прежнего, слишком тревожного положения в семействе заставила ее на время принять
образ жизни, несообразный с ее постоянною наклонностью; уважение ко мне поддерживало ее в этом временном
426
расположении дольше, чем было бы само собой; а я в это
долгое время составил себе мнение о ее характере, принял
временную черту за постоянную и успокоился на том, вот
и вся история. С моей стороны была ошибка, но и в этой
ошибке было мало дурного; а уж с ее стороны не было совершенно ничего. А сколько страдания вышло из этого для
нее, и какою катастрофою кончилось это для меня!
Когда ее испуг от страшного сна открыл мне положение ее чувств, поправлять мою ошибку было поздно. Но
если бы мы заметили это раньше, то, может быть, постоянными усилиями над собою мне и ей удалось бы сделать
так, чтобы мы могли навсегда остаться довольны друг
другом? Не знаю; но думаю, что и в случае успеха не вышло бы тут ничего особенно хорошего. Положим, мы
переделали бы свои характеры настолько, чтобы не
осталось нам причины тяготиться нашими отношениями.
Но переделки характеров хороши только тогда, когда направлены против какой-нибудь дурной стороны; а те
стороны, которые пришлось бы переделывать в себе ей
и мне, не имели ничего дурного. Чем общительность хуже или лучше наклонности к уединению, или наоборот?
А ведь переделка характера во всяком случае насилованье, ломка; а в ломке многое теряется, от насилования
многое замирает. Результат, которого я и она, может
быть (но только может быть, а не наверное), достигли
бы, не стоил такой потери. Мы оба отчасти обесцветили
бы себя, более или менее заморили бы в себе свежесть
жизни. Для чего же? Для того только, чтобы сохранить
известные места в известных комнатах. Дело другое, если б у нас были дети; тогда надобно было бы много по-
427
думать о том, как изменится их судьба от нашей разлуки:
если к худшему, то предотвращение этого стоит самых
великих усилий, и результат – радость, что сделал нужное для сохранения наилучшей судьбы тем, кого любишь – такой результат вознаградил бы за всякие усилия. А теперь, какую разумную цель имело бы это?
Потому, при данном положении, моя ошибка, повидимому, повела даже к лучшему: благодаря ей, нам
обоим пришлось меньше ломать себя. Она принесла
много горя, но без нее, наверное, было бы его больше,
да и результат не был бы так удовлетворителен».
Таковы слова Дмитрия Сергеича. Из настойчивости,
с которою он так много занимался этою стороною дела,
вы легко можете видеть, что он, как и сам говорил, чувствовал в ней что-то неловкое, невыгодное для себя. Он
прямо прибавлял: «Я чувствую, что все-таки останусь не
совсем прав во мнении тех, кто стал бы разбирать это
дело без сочувствия ко мне. Но я уверен в ее сочувствии.
Она будет судить обо мне даже лучше, чем я сам. А сам
я считаю себя совершенно правым. Таково мое мнение
о времени, которое было до ее сна». Теперь я передам
вам чувства и намерения, бывшие в нем после того, как
ваш сон раскрыл ему неудовлетворительность отношений между вами и им.
«Я сказал (слова Дмитрия Сергеича), что с первых
же ее слов о страшном сне я понял неизбежность какого-нибудь эпизода, различного от прежних наших отношений. Я ждал, что он будет иметь значительную силу,
потому что иначе было невозможно при энергии ее натуры и при тогдашнем состоянии ее недовольства, кото-
428
рое уж имело очень большую силу от слишком долгой
затаенности. Но все-таки, ожидание представлялось мне
сначала в самой легкой и выгодной для меня форме.
Я рассуждал так: она увлечется на время страстною любовью к кому-нибудь; пройдет год-два, и она возвратится ко мне; я очень хороший человек. Шансы сойтись
с другим таким человеком очень редки (я прямо говорю
о себе, как думаю: у меня нет лицемерной уловки уменьшать свое достоинство). Удовлетворенное чувство любви утратит часть своей стремительности; она увидит, что,
хотя одна сторона ее натуры и менее удовлетворяется
жизнью со мною, но что в общей сложности жизни ей
легче, просторнее жизнь со мною, чем с другим; и все
восстановится по-прежнему. Я, наученный опытом, буду
внимательнее к ней; она приобретет новое уважение ко
мне, будет иметь еще больше привязанности ко мне, чем
прежде, и мы будем жить дружнее прежнего.
Но (это вещь, объяснение которой очень щекотливо
для меня; однако же, оно должно быть сделано), но как
представлялась мне перспектива того, что наши отношения с нею восстановятся? Радовало ли это меня? Конечно. Но только ли радовало? Нет, это представлялось мне
и обременением, конечно, приятным, очень приятным,
но все-таки обременением. Я очень сильно люблю ее
и буду ломать себя, чтобы лучше приспособиться к ней;
это будет доставлять мне удовольствие, но все-таки моя
жизнь будет стеснена. Так представлялось мне, когда
я успокоился от первого впечатления. И я увидел, что не
обманывался. Она дала мне испытать это, когда хотела,
чтобы я постарался сохранить ее любовь. Месяц угож-
429
дения этому желанию был самым тяжелым месяцем моей жизни. Тут не было никакого страдания, это выражение нисколько не шло бы к делу, было бы тут нелепо; со
стороны положительных ощущений я не испытывал ничего, кроме радости, угождая ей; но мне было скучно.
Вот тайна того, что ее попытка удержаться в любви ко
мне осталась неудачна. Я скучал, угождая ей.
На первый взгляд может казаться странно, почему же
я не скучал, отдавая бесчисленные вечера студентам, для
которых, разумеется, не стал бы много беспокоить себя,
и почему почувствовал очень сильное утомление, когда
отдал всего лишь несколько вечеров женщине, которую
любил больше, чем себя, на смерть для которой, и не
только на смерть, на всякое мучение для которой я был
готов? Это может казаться странно, но только для того,
кто не вникнет в сущность моих отношений к молодежи,
которой я отдавал столько времени. Во-первых, у меня
не было никаких личных отношений с этими молодыми
людьми; когда я сидел с ними, я не чувствовал перед собою людей, а видел лишь несколько отвлеченных типов,
которые обмениваются мыслями; разговоры мои с ними
мало отличались от раздумья наедине; тут была занята
во мне лишь одна сторона человека, та, которая всех менее требует отдыха, – мысль. Все остальное спало.
И притом разговор имел практическую, полезную цель
содействие развитию умственной жизни, благородства
и энергии в моих молодых друзьях. Это был труд; но труд
такой легкий, что годился на восстановление сил, израсходованных другими трудами, не утомляющий, а освежающий, но все-таки труд; поэтому личность не имела тут
430
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]