Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Феномен творческой неудачи
.pdf
1.5. Публицистика в художественном тексте
81
няют характеристики персонажей и ситуаций. Часто они просто
переключают разговор на обобщенные обвинения любой власти и
любых чиновников. Пример из рассказа «Тень рыбы»: «Всю жизнь
пугает власть то изобилием, то гладом и тюрьмою, инстанции грозятся из Союза писателей исключить, напарники — зверем, ладно,
хоть жена разводом никогда не пугала, некогда ей потому что было»
(с. 685).
Упрощенно дается и характеристика современной интеллигенции, ее взглядов, позиции: «Ведь она, наша интеллигенция, какие
рассуждения имеет: без горячительного народ общаться разучился, спивается, порядок на производстве и в обществе качнулся.
Сколько алкашей! Сколько человеческих трагедий! А как на семье
и на детях пьянство отражается? Но в заключение томный такой,
полуленивый, как бы против воли следующий зов: “Мамочка! Что
у нас там? А-а, на рябинке? На лимоне? На березовой почке? Х-х-хэ,
по науке пьем!”...» (с. 702).
Не лучший, на наш взгляд, публицистический «ход» найден и
для характеристики современной деревни, ее «эволюции»: «Происходило неслыханное и невиданное в мире отчуждение людей от
родной земли, от отеческого угла. Оседлое крестьянское поголовье
превращалось в городское скопище, в людское стадо, в пролетарья,
которому ничего уже не жалко: ни земли, ни себя, ни родителей, ни
детей своих, ни соседей, ни друзей, ни настоящего, ни будущего
родной планеты» (с. 761); «В деревне этому народу было так плохо, что убогая городская житуха казалась ему благом… И уж раем,
местом обетованным, желанной пристанью казалось место в городе, плавающем в грязи, в саже, в дыму, да еще в таком, как Красноярск, окруженном промышленной заразой…» (с. 765).
Чуть подробнее остановлюсь на рассказе «Пионер — всем пример», публицистический характер которого заметен уже в названии. Этот пионерский лозунг разоблачительную функцию, может
быть, и выполняет, но вряд ли удачен как заглавие повествования
о непростой судьбе героя, прошедшего и фронт, и лагерь, и массу
других испытаний.
Слишком облегченно представляет писатель путь героя. «Без особой надсады» (с. 423) одолел он лагерный срок в пятнадцать лет;
82
1. Художественная неудача: причины и следствия
«Усердно и прибыльно» (с. 429) сотворял роман за романом, некоторые аж по тысяче страниц. И на всех участках свой деятельности
этот «человек с ружьем» — всегда победитель — и пионеров пугнет
и заставит бороться с ими же спровоцированным пожаром, и эскорт современного депутата остановит.
Представляется, что происходит подмена задачи художественного изображения п у б лицистической демонстрацией
неблагополучия сначала старого, а потом нового режима:
«Научились же в Стране Советов жить граждане Страны Советов,
более никто, никакой народ не сумел бы выжить при том режиме,
который сами же совтрудящиеся и создали. Но они вот живут и
даже радуются — по праздникам» (с. 418).
Центральный сюжетный эпизод с пионерами-экологами дан
тоже как публицистический выпад против системы. Живых пионеров в тексте нет — есть знамя, есть звуки барабана и горна, палатка
и костерчик. Автор-повествователь мысленно задает вопрос, почему-то адресованный пионерам и «хвастливо гомонящим» кремлевским вождям: «От кого и что защищать-то?» (с. 442).
После отступления об исчезнувших раках герой внезапно засыпает и столь же внезапно просыпается, чтобы увидеть уже горящую деревню и поспешно уходящих пионеров. Ни психологических, ни каких-либо других мотивировок слов, действий просто нет.
Не воспринимается правдоподобным жест мальчика, факелом поджигающего дом, как и последующее бегство во главе с вожатыми.
Ни в деталях, ни в целом не прорисованная, эта картина венчается
очередным публицистическим заявлением о гибели России: «Кинута Россия, спозаброшена, гори она из конца в конец, никому дела
до нее нет» (с. 445—446).
Безусловно, интересно задуман характер лагерного друга главного героя отца Никодима. Однако в последнем эпизоде, где он вновь
становится действующим лицом, он сам и окружающие говорят
высоким стилем, непременно обобщая «судьбу отринутых, спозаброшенных» и слишком уж пафосно возвышая «достославного христианина».
Как отдельный сюжет в рассказ включена жизнь библиотеки и
ее работников. Среди этих неустроенных женщин и нашел глав-
1.5. Публицистика в художественном тексте
83
ный герой свою верную подругу жизни. К сожалению, и в этих
эпизодах тенденциозность задачи снимает неоднозначность оценок: «Здесь, в здоровом, сплоченном коллективе, трудились в большинстве своем престарелые девы, мученицы матери-одиночки,
какие-то взвинченные интеллектуалки, которые неусыпно заботились о том, чтоб их библиотека не отставала от передовой мысли и
достижений прогресса» (с. 431).
Эпизод встречи главного героя с бывшим пионером, а теперь
депутатом — пожалуй, самый слабый в тексте рассказа. Связь с
прошлым выглядит абсолютно натянутой, поскольку нигде раньше не звучала фамилия мальчика-поджигателя, не было никакой
информации о его отце. Не понятно, сколько времени прошло между этими встречами и как вообще могло произойти «узнавание».
Но, видимо, автору это не так важно, а вот стандартную внешность
«нового русского» и в одежде, и в манере держаться он передал.
Отдельные примеры творческих просчетов могут восприниматься как случайность. В то же время, если включение публицистических рассуждений, сопоставлений становится очевидной тенденцией и в рамках текста повторяется неоднократно, имеет смысл
говорить об о т х о д е п и с а теля от художественного
изображения, о творческой неудаче, даже если речь идет о неудаче Мастера.
1
Солженицын А. Озеро Сегден // Солженицын А. Один день Ивана Дени-
совича. М., 2006. С. З01. Далее ссылки на цитаты из «Крохоток» приводятся
по этому изданию с указанием страницы в скобках за текстом.
2
Астафьев В. Царь-рыба // Астафьев В. Собр. соч. : в 4 т. Т. 4. М., 1981.
С. 59.
3
Òàì æå. Ñ. 7.
4
Там же. С. 415 («Звезды и елочки»).
5
Там же. С. 423 («Хлебозары»).
6
Òàì æå. Ñ. 424.
7
Астафьев В. Слепой рыбак // Астафьев В. Светопреставление : рассказы.
М., 2003. С. 248. Далее цитаты из рассказов Астафьева приводятся по этому
изданию с указанием страницы в скобках за текстом.
84
1. Художественная неудача: причины и следствия
1.6. Попытка романа
(«Номер Один,
или В садах других возможностей»
Л. Петрушевской и «Испуг» В. Маканина)
В свете проблемы, вынесенной в заглавие подраздела, мы
обратимся к двум относительно недавним произведениям широко
известных современных авторов — Людмилы Петрушевской и Владимира Маканина. Провозглашенные классиками русской литературы, удостоенные авторитетнейших премий, опытные писатели сознательно пошли на риск и… потерпели творческую неудачу, о чем
свидетельствуют отзывы критиков и читателей. Приведем некоторые из самых мягких. Б. Кузьминский о книге Петрушевской: «Реакция литературного сообщества на книгу, судя по красноречиво скудным публикациям и по откровенным разговорам в кулуарах, беспрецедентно кислая»1. А. Агеев о книге В. Маканина: «Испытав недоумение и раздражение, очень хочется признать “Испуг” досадным
недоразумением. И успокоиться на том. С кем не бывает? И гении
не всегда оказывались на высоте»2.
Обе книги позиционируются авторами как романы. Для современной литературы в целом характерна жанровая игра, гибридизация жанров. В эпической форме становится все более очевидным
ослабление сюжетной линии, смещение пространственно-временных
планов и точек зрения. Наблюдается кризис крупной формы в целом, происходит расщепление романа, актуализация архаических
жанров. Рассмотрим произведения Л. Петрушевской и В. Маканина в двух весьма актуальных ракурсах: 1) с точки зрения кризиса
жанрового мышления и 2) в аспекте выбора индивидуальной писательской стратегии.
1.6.1. Мистический триллер,
или Апокалипсис нашего времени
С момента появления на книжных прилавках роман Л. Пет-
рушевской «Номер Один, или В садах других возможностей» (2004)
1.6. О романах Л. Петрушевской и В. Маканина
85
вызвал весьма противоречивые отклики. Михаил Золотоносов пророчил книге статус главного литературного события года и гарантировал одну или две престижные премии3. Иную судьбу предрек
роману Борис Кузьминский: «“Номеру Один”... наверняка не снискать ни хоровых дифирамбов, ни весомых наград»4. Критика на роман Петрушевской представлено весьма широко — как сдержанноаналитическая (А. Латынина, Т. Москвина, Т. Прохорова, Д. Маркова, Г. Ребель), так и откровенно негативная (Д. Бавильский, Б. Кузьминский, П. Фаворов). Наиболее развернутую аргументацию своего
неприятия очередного эксперимента писательницы дал А. Немзер
в статье «Дикая животная сказка».
Критик полагает, что под видом романа читателю преподносится авантюрно-мистическая история, сводимая к сюжету волшебной сказки: нарушение запрета — испытания в стране мертвых —
разрешение трудной задачи — воскресение. Автор стремится донести до читателя свое слово о нашем одичавшем мире и его неуклонном движении к своему концу, вернее, падении в архаику, в первобытность. Вымышленный северный народ энтти у Петрушевской
символизирует не только спившуюся, терзаемую бандитами и бизнесменами Россию, но и все человечество: «Голый человек на голой земле, ведомый могучим инстинктом сохранения рода». Экспериментируя с жанром, утверждает Немзер, Петрушевская создает
свой собственный миф — «авторский, искусственный, замаскированный под роман». Заканчивается статья следующей резолюцией: «Я не могу назвать “новую” книгу Петрушевской иначе, как,
используя ее же оборот, еще одной “дикой животной сказкой”»5.
Не подлежит сомнению тот факт, что «Номер Один» — действительно опыт Петрушевской в новом жанре, авторский жанровостилевой эксперимент. Здесь в предельно сгущенном виде, в концентрации, достигающей критической величины, предстает парадоксальная манера писательницы. Мифологическое начало, прежде
обнаруживавшее себя аллюзивно, ономастически, в романе демонстративно подчеркивается, обнажается. Постмодернистский дискурс нарочито выдвигается на первый план. Повествование напоминает шизоидный бред, герои романа находятся в состоянии транса,
гипноза, метемпсихоза. Так ли это неожиданно?
86
1. Художественная неудача: причины и следствия
Вряд ли можно считать откровением для читателя мысль о том,
что главным регулятором поведения персонажей большинства произведений Петрушевской оказывались деструктивные импульсы,
«разбомбление жизни» – бессознательное в человеческой психике.
Уже в цикле рассказов «В садах других возможностей» бессознательное трактуется писательницей как сфера, связывающая человека с миром мертвых, посредством которого в тело индивида вселяются души его предков. Новизна романа «Номер Один…» в том,
что он демонстрирует максимально утрированное сочетание физиологии с мистикой. Ученый-этнограф везет большой выкуп за похищенного во время экспедиции своего коллегу. В дороге его грабят, убивают, и его душа переселяется в тело убийцы. Основу содержание этого мистического триллера составляет изображение
парадоксального сосуществования души ученого-этнографа Номера
Один и тела его убийцы, бандита и наркомана Валеры. Причем
материально-телесное начало в романе неизбежно побеждает духовное; душа гуманиста, пребывая в теле преступника, очень скоро
освобождается от интеллектуальных комплексов и нравственных
механизмов.
Критики единодушны в том, что в романе стираются границы
между игровой и неигровой реальностью. Криминальный сюжет
развивается по законам компьютерной игры. Главный герой Номер
Один, согласно веянию времени, хочет заработать денег на изобретенной им компьютерной игре «В садах других возможностей»,
в основе сюжета которой лежит мотив хождения в мир мертвых,
в ады всех конфессий. Сам же герой получает ад одной из них —
по правилам, установленным шаманом северного народа энтти.
Автор-экспериментатор демонстративно отказывается от психологической мотивации поступков героев, соединяет абсолютно
не стыкующиеся сюжеты и жанры, намеренно обнажая швы между ними. Как справедливо полагает Т. Прохорова, Петрушевская
обыгрывает проверенные модели массовой культуры: использует
детективную интригу, приемы «криминального чтива», фэнтези,
чернушно-социального романа6. Однако штампы массовой литературы, кажущиеся некоторым критикам знаком вторичности, выступают не как приемы, а как объекты изображения. Здесь мы нахо-
1.6. О романах Л. Петрушевской и В. Маканина
87
дим и шаманов, и нижний мир, и компьютерные игры, и переселение душ, и бандитские разборки, и наркотики. Но все эти атрибуты
криминально-развлекательной литературы в книге Петрушевской
погружены в густую и вязкую художественную материю, предельно насыщенную бытовой и уголовной чернухой
7
.
Сюрреалистический элемент в романе «Номер Один…» цементирует его художественный мир, преобразуя характерный для Петрушевской бытовой («чернушный») пласт, сообщая ему онтологическое измерение и апокалипсический масштаб. Сдвиг в нарочитую условность обнажает трагедийное и инфернальное, скрытое
за привычным и житейским. Петрушевская безжалостно разрушает любые иллюзии, обнажая грубую правду жизни и раскрывая перед читателем роковое несовершенство человеческой природы. Боль,
ужас, разочарование предстают неизменными константами человеческого бытия.
«Болезненная жуть романа Людмилы Петрушевской затягивает, завораживает, словно ночное пение мамота. Только после этого
очень хочется почитать что-нибудь другое — как проснуться после
кошмара», — признается Д. Маркова
8
. И с ней трудно не согласиться. Однако необходимо затронуть и другой аспект феномена творческой неудачи.
Историкам литературы ХХ в., как и поклонникам таланта Петрушевской, хорошо известно, что писательнице слишком долго чинили препоны в советское время (между временем написания рассказов и их публикацией пролегло почти 20 лет); слишком назойливо эксплуатировали ее имя в эпоху перестройки (приклеивали
ярлыки — «шоковая», «натуралистическая», «чернушная»). В конце концов ее провозгласили классиком и оставили в минувшей эпохе. Однако жанрово-стилевые поиски 1990-х гг. (назовем, к примеру, «Карамзин деревенский дневник», «Глюк», «Возможность мениппеи», «Морские помойные рассказы») свидетельствуют о том,
что Петрушевская бесстрашно стремится нащупать новую манеру.
Она не уходит от изображения убогого быта, мелких склок и свинцовых мерзостей, но в ее произведения мощно вторгается условность,
гротеск, фантастика, миф.
88
1. Художественная неудача: причины и следствия
Между тем «свой» читатель сходит со сцены, а новый читает
совсем другие книги... Тогда Петрушевская смело вторгается на чужое пространство постмодернистского романа. Вовсе не случайно
Немзер бросает писательнице упрек в стремлении «переплюнуть
пелевиных-сорокиных». А многие из его коллег по цеху в сюжете
романа «Номер Один» обнаруживают явные параллели с романами «Лед» и «Путь Бро» В. Сорокина
9
.
Некогда Татьяна Касаткина точно подметила, что Петрушевская «сильно проигрывает при попытке писать откровенные параболы», в то время как ее «житейские» рассказы — настоящие притчи.
«Петрушевская ничего не конструирует, — пишет Касаткина. —
У нее просто особое устройство глаза, я бы рискнула сказать, изъян
зрения. Примерно тем же изъяном страдал Гоголь... Разнообразные постмодернистские игры и попытки реконструкции чернухи
по народным образцам не имеют никакого значения и абсолютно
не страшны рядом с этим реальным изъяном, который порождает
большого художника и именно поэтому обладает всей силой воздействия на читателя»
10
.
1.6.2. Игра в поддавки, или Новый Декамерон
Издательство «Гелиос» анонсировало выход романа В. Маканина «Иcпуг» зазывно и провокационно: «Асимметричный ответ
набоковской «Лолите». Газета «Метро» мгновенно отреагировала:
«Прикольный старикан, кочующий по постелям особ, годящихся ему
во внучки, вызывает сочувствие, симпатию, доверие и, наконец, неподдельный интерес. Читателя ждет несколько интригующих ночей». «Решительной неудачей» назвал публикации Маканина А. Нем-
11
çåð
. А. Агеев увидел возможность прочтения «Испуга» как «дешевой, хотя и со специфическим душком, эротики»
парировали: «Прорабатывать сатира и нимфу на профсоюзном собрании бесполезно», гедонизм героя Маканина есть «возможное
утешение, которое осталось уходящему поколению»
ный резонанс книге был обеспечен. Но что это: только ли коммерческий ход издательства или сознательная писательская стратегия?
12
. О. и В. Новиковы
13
. Скандаль-
1.6. О романах Л. Петрушевской и В. Маканина
89
В одном из интервью на вопрос корреспондента, есть ли искушение писать «для публики», В. С. Маканин уклончиво отвечает:
«Так получилось. Внешне». Живой классик сетует на то, что читательские запросы сегодня упрощены, огрублены, сведены к самым
простым и понятным потребностям в сильных, грубых и непосредственных ощущениях. Форма взаимодействия писателя с читателем
сегодня представляется Маканину как «бартер в чистом виде. Дашь
на дашь»: «Читатель хочет, чтобы его “трахнули” или “пристрелили”, — пожалуйста. На первых же страницах — пожалуйста. Писатель сделает, как ты хочешь. Но зато и сам выскажется от души»
14
В другом интервью читаем: «Я когда-то совпадал со временем.
Было модно меня читать. Печатали... Любили... Но все в жизни проходит — прошло и это. Я пережил без особых, к счастью, страданий. Меня веселит прочтение моего нового романа: Маканин, мол,
спятил, помешался на молоденьких девочках»
15
. Считается, что
писателю проще брать для своих текстов известные обстоятельства, нередко из собственной жизни. Так возникает обычная путаница — отождествление автора с героем. Писатель жалуется и негодует на прессу, вряд ли не сознавая того, что именно скандал есть
наиболее эффективная реклама и книге, и ее автору.
«Новый провокационный» (как гласит эта самая реклама) роман В. Маканина «Иsпуг» (2006) правильнее было бы назвать циклом эротических новелл. Высвобождение телесности, сюжеты посрамления мужа-рогоносца, мотив ошибки, фрагментарность композиции отсылают к роману Боккаччо. Фрагменты будущего романа
Маканин печатал в «Новом мире» в течение пяти лет — с 2001-го
по 2006-й. Сначала журнальные публикации шли с отсылками к складывающемуся циклу «Высокая-высокая луна», но уже в 2006 г. рассказы «Нимфа», «Старики и Белый дом», «Старость, пятая кнопка»
печатались как главы из романа, выход которого лишь немного опоздал к сентябрьской книжной ярмарке. В новой книге легко угадываются аллюзии на широко известные произведения Маканина —
«Голоса», «Утрата», «Отставший», «Кавказский пленный», «Нешумные» и, конечно, на роман «Андеграунд, или Герой нашего
времени».
.
90
1. Художественная неудача: причины и следствия
На превосходно выполненной обложке книги — картина Адольфа Бугро «Нимфы и сатир». Тексту романа предпосланы два эпиграфа: один — из каталога художественной выставки (об известной
картине Жана Антуана Ватто «Сатир и испуганная нимфа»), второй — из газетного очерка о стариках, наблюдавших за обстрелом
Белого дома в октябре 1993 г.
Двенадцать новелл цикла объединены образом главного герояповествователя. Пенсионер Петр Петрович Алабин, в полнолуние
страдающий бессонницей и одержимый любовной страстью, подглядывает за молодыми особами. Луна возбуждает его, вдохновляет на любовные подвиги. Кто такой Алабин? Племянник Олежка
с солдатской прямотой именует своего влюбчивого дядю «старым
козлом», «шизоидом» и Лукой Мудищевым. С Козлодоевым Алабина уравнивает эпиграф к «Моим воровским ночам». Другие образные
идентификации не менее ироничны: «сытый бухарский кот», «блистательный (и лишь чуть пошловатый) малаховский Казанова»
16
.
С одной стороны, Петр Петрович Алабин — авторский протагонист, ироничный психолог, знаток Юнга и Бодрийяра, живописи и
литературы, стремящийся объяснить себя и мир через сложные
метафоры культуры. С другой стороны, он просто старый человек,
который лунными ночами испытывает приступы радости бытия.
Чуткий ко всем проявлениям красоты, одинокий старик избирает
себе в подружки луну и ведет с нею долгие беседы.
Поместив своего Петра Петровича с его добровольного согласия в психиатрическую клинику, автор ставит диагноз: «неадекватен». Маканинскому герою, иронически именующему себя сатирмэном (от «сатир»), медицинский диагноз только на руку. Лунными
летними ночами он бродит по своему дачному поселку, время от
времени пробираясь в соседские дома, любуется спящими женщинами и активно их соблазняет. Впрочем, может быть, это женщины
соблазняют его. В качестве исторического доказательства автор
направляет внимание читателя на ту самую картину Бугро, что вынесена на обложку книги. Здесь старенький сатир, как и в древнем
мифе, пытается соблазнить нимф. Однако вглядитесь-ка, настаивает Маканин, он гораздо больше испуган, нежели сами нимфы. Уж
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]