Феномен творческой неудачи

забывает выключить свет в туалете18. «Вольно, куражливо, удобно живется преступнику средь такого добросердечного народа, и давно ему так в России живется»19. Леонид Сошнин, получивший на ми­лицейской службе инвалидность, в сорок два года осваивает новое для себя ремесло — писательство, занимается самообразованием. Поэтому в круг его чтения входят и такие философы, как Ницше и Достоевский. Герой романа размышляет: «Ницше и Достоевский почти достали до гнилой утробы человечишки, до того места, где преет, зреет, набирается вони и отращивает клыки спрятавшийся под покровом тонкой человеческой кожи и модных одежд самый жуткий, сам себя пожирающий зверь. А на Руси Великой зверь в че­ловеческом облике бывает не просто зверем, но звериной, и рожда­ется он чаще всего покорностью нашей, безответственностью, беза­лаберностью...»20. Эти слова перекликаются с бунинскими о «жесто­чайшем равнодушии к народу» из его знаменитой книги «Окаянные дни»: «Откуда это равнодушие? Между прочим, и от ужасно при­сущей нам беспечности, легкомысленности, непривычки и неже­лания быть серьезными в самые серьезные моменты»21. В осмыс­лении проблемы русского характера Астафьев выступает продол­жателем традиций Бунина. Задавшись целью разгадать «страшные загадки русской души», Бунин раскрывает национальный харак­тер в его многоликости и противоречивости. «…Во что же можно верить теперь, когда раскрылась такая несказанно страшная прав­да о человеке?»22, — восклицает повествователь в «Окаянных днях». Противоречия национального характера, русской души представля­ются автору повести «Деревня» неразрешимыми и трагическими. «Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом Чудь, Меря. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настрое­ний, обликов, “шаткость”, как говорили в старину. Народ сам ска­зал про себя: “из нас, как из древа, — и дубина, и икона”, — в за­висимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев»23.