Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Феномен творческой неудачи
.pdf
1.3. Стилистические маркеры творческой неудачи
51
тура связана с эмоционально-индивидуальной сферой, все же филолог может установить критерии творческой удачи и неудачи, т. е.
возможна попытка филологического изучения проблемы феномена творческой неудачи.
Итак, что же такое творческая неудача? Характеристики этого
явления теоретически не осмыслены, поэтика не исследована, таким образом, неизвестно, какие эстетические маркеры могут позволить филологу квалифицировать то или иное произведение как неудачное.
Эти проблемные вопросы предполагают серьезную исследовательскую работу, и решение их возможно только при накоплении необходимого эмпирического опыта. Материалом, например, для нашего анализа было выбрано произведение широко известное, в свое
время подробно обсуждавшееся в критике, в школьной и вузовской
практике, получившее в целом одобрительные отзывы, — это роман Чингиза Айтматова «Плаха». Настоящее исследование представляет собой попытку определить, обозначить стилистические маркеры творческой неудачи на основе анализа романа
Айтматова.
Рассуждения о художественном «промахе» не могут умалять
писательских заслуг и таланта Ч. Айтматова; кроме того, перечитывая роман, получаешь большое удовольствие от всех известных его
достоинств.
Исследователь творчества Чингиза Айтматова М. С. Мискина
в своем диссертационном исследовании «Фольклорно-мифологические мотивы в прозе Чингиза Айтматова» 5 пишет о том, что творчество Айтматова с самого начала получило высокую оценку современников; в пятидесятые и шестидесятые годы своими ранними
повестями, принесшими ему мировую славу, Айтматов органично
вливается в когорту традиционалистов-экологов. По мнению исследователя, в этот период талант прозаика развивался и вбирал достижения так называемой «деревенской прозы».
До конца жизненного и творческого пути произведения Айтматова вызывали множество рецензий и отзывов на страницах самых популярных журналов, в 1972 г. был проведен опрос, который
показал, насколько высоко современники оценивали творчество
52
1. Художественная неудача: причины и следствия
писателя. В 1970-е гг. появились исследования (монографии П. Глинкина, В. Воронова, В. Левченко), основывающиеся на анализе рассказов и повестей Айтматова и освещающие как художественный
мир в целом, так и частные проблемы творчества Айтматова —
философскую проблематику, психологизм, проблемы поэтики и стиля, взаимосвязь литератур, художественного перевода, философскоэстетические взгляды писателя.
Советские литературоведы указывали на вклад Айтматова в развитие жанра повести. А. Исенов, в частности, писал о том, что писатель «создал в киргизской литературе жанр социально-психологической повести»
6
, Т. Давыдова подчеркивала, что «мощный талант
Чингиза Айтматова обогатил киргизскую повесть, раздвинул ее жанровые рамки и возможности, прировняв их к возможностям романа. <...> Его поиски и открытия были подхвачены и разработаны
(конечно, по-своему) идущим вслед за ним поколением писателей.
Не случайно в советской критике появился новый термин “Школа
Айтматова”»7. В 1976 г. А. Сайфулаев, отметив большой вклад писателя в развитие киргизской литературы, подчеркнул, что он «положил начало целому потоку “лирической прозы” в современной литературе народов СССР»8.
Действительно, этнический киргиз Айтматов замечательно
воспринял лучшие традиции русской классической, в том числе
лирической, прозы: ее описательность, пейзажность, любовь к детали, ритмико-интонационное построение фразы, которая орнаментирована тропами, инверсивными конструкциями, звукописью.
На начальном этапе осмысления творчества Айтматова писатели, литературоведы и критики отмечали, что его проза стала подлинным образцом мастерства, внесла весомый вклад в развитие советской многонациональной литературы, обогатила ее в процессе
межлитературного взаимодействия и взаимовлияния. Айтматов продемонстрировал качества своей прозы в лучших произведениях,
многие из которых относятся все же к первому периоду его творчества: «Прощай, Гульсары», «Белый пароход», «Пегий пес, бегущий
краем моря» и др. Писатель и сам в одном из интервью называл
1960—1980-е гг. лучшим тридцатилетием, наиболее продуктивным
периодом, вершиной своего творческого движения.
1.3. Стилистические маркеры творческой неудачи
53
Проза Айтматова лирична, ритмико-мелодически украшена, насыщена тропами, фольклорными образами и мотивами, поэтично
озаглавлена. Синтаксические «узоры», как, например, в повести «Белый пароход», демонстрируют мастерское владение стилем: «Кругом снежные хребты, а посреди гор, поросших зеленым лесом, насколько глаз хватает море плещется. Ходят белые волны по синей
воде, ветры гонят их издали, угоняют вдаль. Где начало Иссык-Куля,
где конец — не узнать. С одного края солнце восходит, а на другом
еще ночь»9.
Начало романа «Плаха» продолжает лучшие традиции русской
пейзажной и анималистической прозы:
Вслед за коротким, легким, как детское дыхание, дневным потеплением на обращенных к солнцу горных склонах погода вскоре
неуловимо изменилась — заветрило с ледников, и уже закрадывались по ущельям всюду проникающие резкие ранние сумерки, несущие за собой холодную сизость предстоящей снежной ночи.
Снега было много вокруг. На всем протяжении Прииссыккульского кряжа горы были завалены метельным свеем, прокатившимся по этим местам пару дней тому назад, как полыхнувший вдруг по
прихоти своевольной стихии пожар. Жутко, что тут разыгралось —
в метельной кромешности исчезли горы, исчезло небо, исчез весь
прежний видимый мир. Потом все стихло, и погода прояснилась.
С тех пор, с умиротворением снежного шторма, скованные великими заносами горы стояли в цепенеющей и отстранившейся ото всего
на свете стылой тишине10.
Работая со сложными лексическими пластами (расшибаясь,
маялось, заветрило), Айтматов демонстрирует тонкое проникновение в природу другого, не близкой этнической группы языка, что,
очевидно, было возможно в эпоху тесного общественно-политического, культурного и прочего сближения народов, населяющих СССР.
Теперь тема этнических писателей, пишущих на русском языке,
определилась как специальная филологическая проблема.
Роман «Плаха» дает образцы стиля, напоминающие прозу Л. Толс-
того и И. Бунина. Речь идет об особого качества п р е д л о ж ениях-периодах, которыми называется гармоническая по форме,
54
1. Художественная неудача: причины и следствия
сложная синтаксическая конструкция, характеризующаяся особой
ритмичностью и упорядоченностью частей, а также исключительной полнотой и завершенностью содержания. Приведенный ниже
пример является наиболее частотной разновидностью периода —
это сложноподчиненное предложение с однородным придаточным,
которое стоит вначале:
Когда антилопы-сайгаки, обитавшие с незапамятных времен
в саванных степях, поросших вечно сухостойным саксаульником,
древнейшие, как само время, из парнокопытных, когда эти неутомимые в беге горбоносые стадные животные с широченными ноздрями-трубами, пропускающими воздух через легкие с такой же энергией, как киты сквозь ус — потоки океана, и потому наделенные способностью бежать без передышки с восхода и до заката солнца, —
так вот когда они приходили в движение, преследуемые извечными
и неразлучными с ними волками, когда одно спугнутое стадо увлекало
в панике соседнее, а то и другое и третье и когда в это поголовное
бегство включались встречные великие и малые стада, когда мчались сайгаки по Моюнкумам — по взгорьям, по равнинам, по пескам, как обрушившийся на землю потоп, земля убегала вспять и гудела под ногами так, как гудит она под градовым ливнем в летнюю
пору, и воздух наполнялся вихрящимся духом движения, кремнистой пылью и искрами, летящими из-под копыт, запахом стадного пота,
запахом безумного состязания не на жизнь, а на смерть, и волки, пластаясь на бегу, шли следом и рядом, пытаясь направить стада сайгаков в свои волчьи засады, где ждали их среди саксаула матерые резчики, — то звери, которые бросались из засады на загривок стремительно пробегающей жертвы и, катясь кубарем вместе с ней, успевали
перекусить горло, пустить кровь и снова кинуться в погоню; но сайгаки каким-то образом часто распознавали, где ждут их волчьи засады, и успевали пронестись стороной, а облава с нового круга возобновлялась с еще большей яростью и скоростью, и все они, гонимые
и преследующие, — одно звено жестокого бытия — выкладывались
в беге, как в предсмертной агонии, сжигая свою кровь, чтобы жить и
чтобы выжить, и разве что только сам бог мог остановить и тех и
других, гонимых и гонителей, ибо речь шла о жизни и смерти жаждущих здравствовать тварей, ибо те волки, что не выдерживали
такого бешеного темпа, те, что не родились состязаться в борьбе
за существование — в беге-борьбе, — те волки валились с ног и оста-
1.3. Стилистические маркеры творческой неудачи
вались издыхать в пыли, поднятой удаляющейся, как буря, погоней,
а если и оставались в живых, уходили прочь в другие края, где промышляли разбоем в безобидных овечьих отарах, которые даже не
пытались спасаться бегством, правда, там была своя опасность, самая страшная из всех возможных опасностей, — там, при стадах,
находились люди, боги овец и они же овечьи рабы, те, кто сами живут, но не дают выживать другим, особенно тем, кто не зависит от
них, а волен быть свободным...
11
55
Необычное синтаксическое построение, изобилующее однородными членами предложения, эпитетами, уточняющими конструкциями создает особый неторопливо-повествовательный ритмикоинтонационный рисунок.
Романное творчество Айтматова с момента публикации было
воспринято критикой неоднозначно: спорили, например, относительно особенностей композиции первого романа «И дольше века
длится день» («Буранный полустанок»). С выходом в 1986 г. романа «Плаха» в «Литературной газете» развернулась дискуссия «Парадоксы романа “Плаха”». Подобное обсуждение «Плахи» шло и на страницах таких журналов, как «Октябрь» и «Литературное обозрение».
Исследователь творчества Айтматова Георгий Гачев писал о непривычном типе художественности, другие исследователи высказывали мысль, что полифоничный по своей образной природе, философской концепции роман требует не монологических рассуждений
о его достоинствах или недостатках, а диалогического сопряжения
разных взглядов, дискуссионного столкновения точек зрения. В процессе дискуссии, развернувшейся на страницах журнала «Вопросы
литературы»
12
, были освещены проблемы, которые в своих формулировках отражают идею настоящего исследования и касаются художественной целостности, убедительности и, как следствие, проблемы творческой неудачи Айтматова в романе «Плаха». Участники
дискуссии задавали, например, вопрос о главных героях: почему
ни один из них не проходит через весь роман. Н. Анастасьев заметил, что роман расслаивается на различные, слабо скрепленные меж
собою пласты, и поэтому в центр критической полемики выдвинулся наиболее существенный вопрос: состоялся ли роман как
56
1. Художественная неудача: причины и следствия
художественное целое, связываются ли в конце концов воедино все
эти разнородные проблемно-тематические линии?
Создание и публикация романа Айтматова «Плаха» относится
к тому сложному периоду в истории нашей страны и русской литературы, когда происходил аксиологический слом, переоценка роли
и значения исторических событий, литературных фактов. Андеграундная, неподцензурная литература еще не вышла к широкому читателю, в официальный культурный контекст, журнальные публикации только еще ликвидировали бреши литературной истории, поэтому хрестоматийно известные сегодня произведения («Пожар»
В. Распутина, «Плаха» Ч. Айтматова, «Печальный детектив» В. Астафьева), озвучив табуированные темы, стали знаковыми, представляющими перестроечные процессы в социуме и культуре.
Сегодня эти книги в свою очередь подвергаются переоценке.
Проиллюстрировать мнение современной критики можно дискуссией на страницах журнала «Знамя» о произведениях, опубликованных в период «журнального бума» на рубеже 1980—1990-х гг.
В дискуссии участвовали известные ученые-филологи и критики:
Марина Абашева, Александр Агеев, Лев Аннинский, Александр Архангельский, Евгений Ермолин, Дарья Маркова, Андрей Немзер,
Евгений Попов, Бенедикт Сарнов, Евгений Сидоров, Михаил Эдельштейн. Приведем некоторые наиболее важные для нашей темы высказывания.
Марина Абашева считает, что книги В. Дудинцева, А. Рыбакова,
С. Каледина, В. Войновича, В. Астафьева, В. Белова, А. Кабакова,
как и некоторые другие, оказались в центре читательского внимания
вследствие не столько эстетической, сколько социальной актуальности, хотя это не означает, что они вовсе не имели художественной
ценности. «У кого-то из их авторов есть произведения художественно более сильные: “Привычное дело” и “Плотницкие рассказы”
у Белова, “Пастух и пастушка” и “Прокляты и убиты” у Астафьева.
Представляется все же, что художественная ценность — более надежный гарант долговечности культурного продукта; в конечном
счете тонкие распутинские рассказы вернее останутся в литературе,
чем его “Пожар”, и “Привычное дело” Василия Белова помнится
лучше, чем “Все впереди”»14.
13
1.3. Стилистические маркеры творческой неудачи
57
Александр Архангельский утверждает, что «Все впереди» Белова, «Пожар» Распутина «откровенно плохи. Плохи не идеями, а тем,
что торопливые, картонные, неживые. “Невозвращенца” вообще обсуждать нечего; по литературному уровню это аналог теперешнего
“Духlessа” Сергея Минаева. С той разницей, что Минаев так и не
станет большим писателем, а Кабаков — стал. За что ему виват и
низкий поклон. Так что из всего предложенного списка остается
один Астафьев с “Печальным детективом”. Живая неровная вещь.
Но ведь Астафьев всегда так писал — неровно, нервно, открываясь
навстречу непредсказуемой, незавершенной жизни»15.
Евгений Ермолин говорит о том, что споры о «Плахе» Айтматова в основном сводились лишь к тому, «актуально ли вообще верить в Бога и полезно ли заниматься богоискательством, довольно,
кстати, невнятным у писателя и его героев. Именно эта, не самая
глубокая книга, судя по всему, оказалась вровень с тогдашним состоянием духовных ожиданий и чаяний, причем в самом простом ее
понимании: как начальный класс веры»16.
Но и сегодня возможен возврат к прежнему, на наш взгляд, завышенно-пафосному отношению к роману Айтматова, какое продемонстрировано, например, в кандидатском исследовании Х. Н. Темаевой «Духовно-нравственный и художественный мир Чингиза
Айтматова и его мотивы в северокавказской прозе»: «Изменения,
произошедшие за последние два десятилетия на постсоветском пространстве, ставшие возможными во многом благодаря формированию в обществе иного морально-нравственного климата, делают
произведения Ч. Айтматова сегодня даже более актуальными, чем
в ту эпоху, когда они были написаны»17.
Еще в 1995 г. было высказано мнение, что Айтматов изменил
своим традициям, в контексте которых ему удавалось творить вершинное18. Резкое и многими оспариваемое суждение, но очевидно, что когда Айтматов в романе «Плаха» изображает природный
мир — здесь он в своей стихии, знает и понимает природные законы и особенности: «На панические вопли Акбары в нору просунулся
ее волк — Ташчайнар, находившийся с тех пор, как волчица затяжелела, большей частью не в логове, а в затишке среди зарослей»19.
Подробно, даже любовно Айтматов описывает повадки волков, их
58
1. Художественная неудача: причины и следствия
облик. О таком Айтматове критики пишут: «Видимо, здесь сказались отзвуки ментальности кочевой культуры и знания профессионального зоотехника»20.
Известно внимание к роману школьной и вузовской практик, а
также хвалебные и даже панегирические отзывы в школьных сочинениях, в то же время можно встретить неоднозначную оценку романа, как правило, незаинтересованных в школьной отметке читателей, которые, признавая достоинства истории волков, негативно
отзываются о той части, где описана история Авдия Калистратова.
На страницах интернет-форума «Клуб любителей аудиокниг» было
высказано следующее мнение: «Часть про Калистратова — нудятина и фантазмы. Судя по описанию действия анаши у Айтматова —
это какой-то злостный ЛСД и героин в одном флаконе. Вторая часть,
непосредственно про Акбару — более живая и динамичная. Чабана жалко, волчицу жалко, всех жалко»21.
Мнение обычного читателя не всегда осмысленно, но роман
«Плаха» нацелен не на специфическую, а на широкую аудиторию,
чье суждение могло интересовать писателя.
С точкой зрения неподготовленного читателя солидаризируется известный филолог, профессор МГУ С. И. Кормилов, который
в статье о национальной идентичности литературы высказал следующее мнение: «Ч. Айтматов и в русскоязычных произведениях
остается прежде всего киргизом. А вот образ русского, православного человека Авдия Калистратова в «Плахе» Айтматову явно не
удался, как не удался и отвлеченно-общечеловеческий образ Иисуса Христа»22.
Действительно, в одном из главных персонажей романа вычурно претенциозно все — имя, речь, поведение. Имя-обозначение акцентировано символическое: фамилия от Калистрат (формы крестильного имени Евстрат, в просторечии Елистрат), в переводе
с греческого означает «добрый воин», Авдий — четвертый в ряду
12 малых библейских пророков, от древнееврейского — «служитель
Бога» или «служащий Богу». И, несмотря на то, что герой был изгнан из семинарии, жизнь его, по замыслу автора, — это, безусловно, путь праведника, но поступки его на движении по этому пути
наивны, нелепы и не приносят никаких реальных результатов. Ал-
1.3. Стилистические маркеры творческой неудачи
59
люзия же «Авдий — Христос» сюжетно и идейно перегружает роман, который выиграл бы, если бы Айтматов ограничился только
историей, связанной с волками, т. е. этнографическим материалом.
Евангельские образы и мотивы также вызывают неоднозначную реакцию читателей и критиков. В целом оправдывая евангельские сцены романа, Е. А. Первушина пишет «“евангельские” эпизоды в книге, мягко говоря, изумили читателей. Обращение к сцене
диалога Христа и Понтия Пилата после того, как эту сцену уже дал
М. Булгаков в любимом всеми “Мастере...”, многими расценивалось как кощунственная бестактность Ч. Айтматова. К тому же раньше он всегда был вдохновляем национальной художественной традицией, достаточно далекой от образов христианской культуры.
А Христос в “Плахе”, с одной стороны, так не похож на полюбившихся нам прежних, национально колоритных айтматовских героев. А с другой — обличительные монологи этого Христа настолько
далеки от какой бы то ни было стилизации “под евангельского”
Иисуса, что трудно удержаться от упрека писателю в том, что он
взялся за материал незнакомый и чужой для себя. Но не будем здесь
обвинять автора — художественный поиск писателя, тем более
такого писателя, уже явление культуры. И “Плаха” — явление»23.
Е. А. Первушина считает отказ от стилизации в описании Христа
принципиальным и знаменательным. В качестве аргумента художественной целостности романа исследователь указывает общую
деталь во внешнем облике Христа и волчицы Акбары — прозрачносиние глаза, «хотя образы Иисуса Христа и волчицы Акбары восходят к совершенно различным и даже разнородным мифологическим и религиозным традициям»24 («А если бы кто-нибудь увидел
Акбару вблизи, его бы поразили ее прозрачно-синие глаза — редчайший, а возможно, единственный в своем роде случай», Понтий
Пилат видит, как Христос поднимает на него «...прозрачно-синие
глаза, поразившие того силой и сосредоточенностью мысли — будто
Иисуса и не ждало на горе то неминуемое»). По мысли Е. А. Первушиной, «образ прозрачной синевы глаз Иисуса и волчицы приобретает силу поэтического лейтмотива в завершении этого образного ряда — в описании озера Иссык-Куль, образа «синего чуда среди
гор», своеобразного символа вечного обновления жизни»25. Оспари-
60
1. Художественная неудача: причины и следствия
вая эту мысль, заметим, что даже если в этом цветообозначении
есть задумка автора, то она кажется натужной, а может быть, даже
кощунственной для христианского миропонимания.
Исследователь проблем сюжетосложения русского романа ХХ в.
А. В. Касьянов считает, что эпизод, в котором Авдий теряет сознание и в обморочном сновидении проживает последние часы земной
жизни Иисуса Христа, вводится в роман не как фон для его истории, которая могла бы быть композиционно завершенной и без вве-
дения евангельских аллюзий, а как сюжетно-самостоятельный «случай с чудаком галилейским». «Случившееся “однажды” перерастает
рамки своей единичности и бесконечно повторяется в нескончаемых воспоминаниях, возрастает до уровня вечной памяти (“все забудется в веках, но только не этот день”) и снова, и снова повторяется
в судьбах тех, “кто не смог… поступиться парой фраз”. Сама сцена
в вагоне товарного поезда и ее фигуранты ассоциативно воспроизводят суд, бичевание и распятие Христа. Поэтому следующее за ней
обморочное видение Авдия сводит воедино исторически-конкретное и вечное»26.
Тем не менее ходульны, т. е. высокопарны и неестественны,
отдельные сцены романа, как, например, касающиеся жизнеописания Авдия: в частности, разговор Авдия с Виктором Городецким
о причинах, по которым герой хочет бросить семинарию.
Главарь гонцов Гришан ведет длинную пафосную полемику с
Авдием, и их мировоззренческое противостояние выглядит смешно и нелепо в данной сюжетной ситуации:
— Потрясающе! — перебил его Гришан. — С какой же стати ты
берешь на себя право вмешиваться в нашу жизнь? В конце концов,
каждый волен распоряжаться своей судьбой сам. Да я тебя впервые
в жизни вижу, да кто ты есть такой, чтобы печься обо мне и других,
будто тебе даны какие-то полномочия свыше. Уволь! И не испытывай судьбу. Если ты чокнутый, иди с богом, а мы как-нибудь обойдемся без тебя. Понял?!
— Но я не обойдусь! Ты требуешь полномочий — так вот, мандатов мне никто не выдавал. Правота и сознание долга — вот мои полномочия, а ты волен считаться или не считаться с ними. Но я неукоснительно их выполняю. Вот ты заявил, что вправе сам решать свою
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]