Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Феномен творческой неудачи

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
3.4. Неудачники от творчества в романе М. Булгакова
281
под знаменами односторонности и ограниченности, неведомы ни порывы вдохновения, ни ощущение творческой неудачи.
Сам по себе факт переживания неудачи в творчестве отнюдь не маркирует художника, писателя как неудачника. Вспомним, что прошло совсем немного времени после провала «Ганца Кюхельгар­тена», как Н. В. Гоголь
стве талантливейшего писателя.
утверждается в русской литературе в каче-
Однако творческий путь Гоголя крайне противоречив: пройдя через непризнание, он возрождается в череде шедевров,
а затем, в период работы над вторым томом «Мертвых душ», автора постигает творческое оскудение, преодо­леть которое он оказывается не в силах.
Автор «Мертвых душ» послужил прототипом булгаковского персонажа — Мастера, творческой личности, тяжело переживаю­щей непризнание как творческую неудачу. В облике Мастера яв­ственно проступают гоголевские черты
*: портрет «бритого, темно-
волосого, с острым носом, встревоженными глазами и со свеши­вающимся на лоб клоком волос человека примерно лет тридцати восьми» (с. 241) сразу «вызывает в памяти лицо Гоголя»
3
. Необхо­димо оговориться, что тридцать восемь лет Гоголю исполнилось в 1847 г. Именно тогда ровесник Мастера выпускает в свет «Вы­бранные места из переписки с друзьями» и параллельно работает над «М¸ртвыми душами», именно в это время он переживает твор­ческую неудачу как потерю себя. Переживания писателя столь силь­ны, что его принимают за сумасшедшего. Исследователи гоголев­ской биографии (например, Игорь Золотусский) отмечают, что «пос­ле выхода “Выбранных мест” было повсеместно объявлено, что Гоголь… сош¸л с ума»
4
. «“Меня встречали даже добрые знакомые
твои вопросами: “ …правда ли это, что Гоголь с ума сош¸л?”—
* Автор «М¸ртвых душ» имел самобытную внешность, в частности длин-
ный, заостр¸нный нос. Краткое и точное описание облика Мастера напоминает рисунок Ю. П. Анненкова, где изображ¸н профиль Гоголя: особенно подч¸рки­вающая форму носа линия становится главным и почти единственным средством художника. Местами она обрывается, оставляя контур незамкнутым, давая лишь нам¸к на форму, несколькими штрихами намечает прич¸ску. Л¸гкий, свободный рисунок кажется сделанным на едином дыхании. Так и Булгаков, лишь намечая гоголевские черты, созда¸т лаконичный, но легко узнаваемый портрет Гоголя.
282
3. Литературная рефлексия творческой неудачи
рассказывал Гоголю Жуковский. “Говорят иные, что ты с ума со­ш¸л”, — сообщал автору “Выбранных мест” С. П. Шевыр¸в. “Гого­лево сумасшествие”, “помешательство”, “сумасшедший”» ем в семейной переписке Аксаковых
5
.
, — ÷èòà-
Не случайно читатель встречается с Мастером именно в сумас­шедшем доме. Это место последнего приюта человека, пережи­вающего творческую неудачу как гибель. Мастер погибает вместе со своим обесчещенным критикой романом. «И я вышел в жизнь, держа его [роман] в руках, и тогда м о я жизнь кончилась (здесь и далее в цитатах разрядка наша. — Þ. Ê.)», — с болью вспоминает Мастер (с. 252). «Я впервые попал в мир литературы (т. е. в мир литераторов, чиновников от литературы, власть предер­жащих. — Þ. Ê.), но теперь, когда в с ¸ у ж е кончилось и гибель моя налицо, вспоминаю о н¸м с ужасом!» (с. 252). Духовная катастрофа, постигшая Мастера приводит к тому, что в «совершенно безрадостные дни» (с. 254) от него постепенно на­чинает отдаляться любимая женщина, а в душу вкрадывается «не­предвиденный, неожиданный и внешне-то черт его знает, на что похожий» (с. 254) лжедруг Алоизий Могарыч. Болезнь Мастера, сожжение им своего романа возвращает Маргариту к возлюблен­ному. «Я погибаю вместе с тобой» (с. 258) — это реше­ние Маргариты определяет е¸ судьбу. Но, даже вновь обретя люби­мого, Маргарита не может вернуть прежнего Мастера: «Они опус­тошили тебе душу!.. Смотри, какие у тебя глаза! В них пустыня… А плечи, плечи с бременем… И с к а л е ч и л и, и с к а л е ч и л и…» (с. 465). Мастер становится жертвой тупой и безжалостной маши­ны власти, убивающей вс¸ враждебное себе, уничтожающей твор­ческое начало в человеке.
Неудача в творчестве переживается Мастером, как и его прото­типом, как тяжелая болезнь. Характерно, что и симптомы этого забо­левания у писателей сходны: потеря внутренней уравновешеннос­ти, тревожность, тоска и ощущение мучительного холода.
Сравним переживания Гоголя и булгаковского Мастера, когда они оба теря­ют интерес к творчеству и сосредоточиваются на пугающих симпто­мах нервного расстройства:
3.4. Неудачники от творчества в романе М. Булгакова
Вот вам мое нынешнее состояние: Именно нашла на меня тоска я зябну теперь до такой степени, и появились какие-то что ни огонь, ни движение, предчувствия… А затем, ни ходьба меня не согревают. представьте себе, наступила Мне нужно много бегать, чтобы третья стадия – страха. Нет, сколько-нибудь согреть кровь не страха этих статей, а страха (из письма Гоголя перед другими, совершенно гр. А. С. Толстому не относящимся к ним или от 2 января 1846 г. из Рима)6. к роману вещами. Так, например,
я стал бояться темноты. Наступившие холода действуют на меня крайне вредоносно (П. В. Анненкову, письмо от 7 сентября 1847 г. из Остенде)7.
Словом, наступила стадия
психического заболевания.
Мне казалось… что через оконце,
хотя оно и было закрыто,
влезает какой-то спрут с очень
длинными и холодными
щупальцами (ñ. 255).
283
Тоска и многократно зафиксированная мемуаристами «зяб­кость» Гоголя оказываются присущи и Мастеру, тяжело переживаю­щему непризнание. Его галлюцинации — символическое выраже­ние протеста против того, что он вынужден переживать. Фантасма­горический спрут — проекция давящего чувства нереализованности, образ губительных отрицательных оценок, уничтожающих талант, способность мечтать, творить и любить.
Душевная болезнь создателя истории о Пилате, как и автора «Вы­бранных мест», была вызвана осуждением их книг, угнетенностью горем, разрывавшим сердце. После выхода «Выбранных мест» Го­голь писал П. В. Анненкову: «Здоровье мое, которое начало было уже поправляться и восстанавливаться, потряслось от этой для меня сокрушительной истории по поводу моей книги»
8
. По рассказу И. С. Тургенева, всеобщее осуждение «Переписки» стало для Гого­ля страшным ударом. Один из его знакомых, художник А. А. Ива­нов, говорил о духовном одиночестве и отчаянии Гоголя «не иначе как с содроганием»
9
. Именно из-за катастрофического одиночества, связанного с переживанием творческой неудачи, у Мастера появился доводящий до исступления страх, владевший каждой клеточкой его
284
3. Литературная рефлексия творческой неудачи
тела. Глубочайшее страдание непонятого автора усугубилось ощу­щением духовного вакуума — пропало желание творчества и уваже­ние к себе, на какое-то время отстранилась любимая, чувство едине­ния вытеснили пустота, молчание, апатия.
С переживанием творческой неудачи и болезненным состоя­нием художника связан а к т с о ж ж ения рукописи. Сходны даже описания уничтожения своего романа Мастером в произведе­нии Булгакова и Гоголем (по рассказу М. П. Погодина):
Когда портфель был принес¸н, Я л¸г заболевающим, а проснулся он вынул оттуда связку… Между больным… Я встал человеком, тем огонь погасал, после того, как который уже не владеет собой… обгорели углы у тетрадей. Он Я вынул из ящика стола тяжелые заметил это, вынул связку из печки, списки романа… и начал их жечь. развязал тес¸мку и уложил листы Это страшно трудно делать, потому так, чтоб легче было приняться что исписанная бумага горит огню, заж¸г опять и сел на стуле неохотно. Ломая ногти, я раздирал перед огн¸м, ожидая, пока вс¸ тетради, стоймя вкладывал сгорит и истлеет (Гоголь)10. их между поленьями и кочергой
трепал листы (Булгаков, с. 256).
«Мастер сжигает роман после двух часов ночи, Гоголь — часа в три (письмо Н. Ф. Павлова от 1 марта 1852 года)»11. Примечатель­но, что, в рассказе Погодина, Гоголь, решившись сжечь «М¸ртвые души», крестился «во всякой комнате, через которую проходил»12, а ведь известно, что христиане, для того, чтобы преодолеть страх, осеняют себя крестом. В книге Булгакова мотив страха был доста­точно ярко выражен: Мастер боялся «захлебнуться в осенней тьме, как в чернилах» (с. 256), однако не пытался с помощью креста изба­виться от наваждения.
«Рукописи не горят» (с. 389), — говорил Воланд, держа в руках воскреснувшую из пепла рукопись Мастера. Мысль о возрожд¸нном заново тексте появляется у Гоголя в статье «Четыре письма к раз­ным лицам по поводу “М¸ртвых душ”»: «Нужно прежде умереть, чтобы воскреснуть… Как только пламя унесло последние листы моей книги, е¸ содержание вдруг воскресло в очищенном и свет­лом виде, подобно фениксу из костра»13. В пользу того, что Гоголь
3.4. Неудачники от творчества в романе М. Булгакова
285
хотел восстановить сожженную рукопись, говорит свидетельство А. Т. Тарасенкова (со слов графа Толстого), который писал, что Толс­той успокоил Гоголя, встревоженного мыслями о смерти, сказав ав­тору «М¸ртвых душ», что тот и раньше сжигал свои произведения, которые потом выходили ещ¸ лучше. Но если Гоголь сжигает неза­конченную рукопись, то Мастер уничтожает заверш¸нное во всех отношениях произведение. Творческая неудача вызывает нечто большее, чем душевные муки. Сжигая роман, булгаковский герой словно у б и в ает себя — срабатывает жестокий принцип тож­дественности жизни и творчества. Хотя роман оказывается чудес­ным образом восстановленным Воландом, но автору он уже не ну­жен. Роман Мастера вторично сгорает в подвале, а память возлюб­ленного Маргариты, «беспокойная, исколотая иглами память, стала потухать… » (ñ. 481).
Как полагает известный психолог В. С. Ротенберг, автор кон­цепции творчества как разновидности поисковой активности, твор­чество — это «одна из наиболее естественных форм реализации потребности в поиске»14. По мнению исследователя, «в процессе творчества, когда единственной целью и главной радостью являет­ся постижение или созидание, никакие неудачи не являются на­столько психотравмирующими, чтобы заставить прекратить поиск, ибо отрицательный результат — это тоже результат, и он означает только, что необходимо расширить зону поиска»15. Творческий кри­зис — понятие зачастую субъективное, и его переживание — отнюдь не удел неудачника. Истинные неудачники от творчества, как пока­зывает в своем романе «Мастер и Маргарита» М. Булгаков, — это лжеписатели-массолитовцы и псевдопоэты, не способные к творчес­кой рефлексии.
1
Булгаков М. А. Собрание сочинений : в 8 т. Т. 6. Ì., 2004. Ñ. 185—186.
Далее произведение цитируется по этому тому издания с указанием страниц по тексту.
2
Пушкин А. С. Поэту // Пушкин А.С. Соч. : в 3 т. Т. 1. М., 1985. С. 474.
3
Чеботар¸ва В. А. О гоголевских традициях в прозе М. Булгакова // Рус. ëèò. 1984. ¹ 1. Ñ. 168.
4
Золотусский И. Гоголь. М., 1984. С. 399.
5
Òàì æå.
286
6
Гоголь Н. В. Собрание сочинений : в 9 т. Т. 9. М., 1994. С. 322—323.
7
Òàì æå. Ñ. 413.
8
Öèò. ïî: Вересаев В. Гоголь в жизни : в 2 кн. // Жизнь гениев : в 5 т.
3. Литературная рефлексия творческой неудачи
Ò. 4. ÑÏá., 1995. Ñ. 148.
9
Òàì æå. Ñ. 149.
10
Öèò. ïî: Ìàíí Þ. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. М., 1996. С. 328.
11
Чудакова М. Гоголь и Булгаков // Гоголь: история и современность.
Ì., 1985. Ñ. 376.
12
Öèò. ïî: Ìàíí Þ. Поэтика Гоголя. С. 328.
13
Гоголь Н. В. Указ. соч. Т. 6. С. 82.
14
Ротенберг В. С. Психофизиологические аспекты изучения творчества //
Психология худож. творчества. Минск, 1999. С. 571.
15
Òàì æå. Ñ. 573.
3.5. «Неудавшийся роман» М. М. Пришвина «Журавлиная родина»
Роман Михаила Михайловича Пришвина (1873—1954) «Жу-
равлиная родина» впервые вышел в свет в 1929 г. в нескольких но­мерах журнала «Новый мир». Но через четыре года, в 1933 г., текст уже печатался с подзаголовком «Повесть о неудавшемся романе». Каковы причины такой авторской оценки собственного текста, по­рождены ли они поэтикой произведения или лежат в сфере рецеп­тивного восприятия текста критиками и читателями? Остановимся в первую очередь на особенностях поэтики данного произведения, которые, на наш взгляд, и определили столь необычную оценку ав­тором собственного творения.
Исследователь В. В. Агеносов определяет жанр данного рома­на как роман-эссе вования и свободной манере изложения как жанровых доминантах текста. В основу «Журавлиной родины» Пришвин заложил прин­цип сиюминутности творения: он создает роман о том, как пишется роман, «рассказ о рождении произведения (рассказ о нена­писанном романе) оказывается самим художественным произведе-
2
íèåì»
. В связи с этим читатель оказывается погруженным в осо-
1
, что позволяет говорить о субъективности повест-
3.5. «Журавлиная родина» М. М. Пришвина
287
бенности писательской лаборатории, а сам текст, обрастая структу­рой «текст в тексте», порождает активное игровое поле. Игровая структура романа «Журавлиная родина» представляется нам реали­зованной через игровую агрессию трех уровней текста: 1) текст — читатель; 2) автор — персонаж; 3) текст — автор.
Текст романа делает ставку на игру с интеллектуальным читате­лем, на что указывает культурологический контекст, широко введен­ный в повествование («мифотворческий кружок Иванова», «галер­ный раб Иванова» — только уже другого; имена Г. Ибсена, В. Шклов­ского, В. Шишкова и т. д.). К этой же интеллектуальной сфере романа принадлежит ситуация «текст — автор», оформленная в ка­честве тезиса. «Жизнь отвлекает от писания» и подключенная к бо­лее общей игре текста с читателем. Конфликтное столковение жиз­ни и творчества открыто вводится в текст, на страницах романа Пришвин тем самым продолжает работать над своей основной иде­ей «искусства как образа творческого поведения». Жизнетворчес­кие поиски писателя в этом направлении велись с начала 1920-х гг.
Ситуация «Жизнь отвлекает от писания» представлена в двух вариантах, соединяющих субъектов лудифицирующего произведе­ния — автора, текст, читателя — в единое игровое пространство. Игра автора с текстом производится во времени «длящегося настоя­щего» и часто оборачивается борьбой автора за напи­сание произведения: писателя постоянно что-то отвлекает (ситуация напоминает знаменитое стихотворение К. И. Чуковского «Телефон», на что указывает и тождественность сюжетных ходов: герою «Телефона» пришлось вытаскивать из болота бегемота, а ав­тору «Журавлиной родины» — затонувший экскаватор). В это про­тивостояние жизни и искусства постепенно подключается и чита­тель, чье пребывание в тексте задается Пришвиным как пребыва­ние в маргинальном пространстве написания/ ненаписания романа. Такая модель реализует авторские (демократические) установки на тотальную творческую энергию жизни, которая, по Пришвину, пре­бывает абсолютно во всем — в травинке, былинке, собаке и, конеч­но же, в человеке как вершинном носителе этого креативного нача­ла жизни.
288
3. Литературная рефлексия творческой неудачи
Пространство ненаписания текста представляет матери­ал, который можно было бы назвать «По поводу...». Сюда относят­ся авторские рассуждения о «цеховых» проблемах писательства, вопросы самоопределения в творчестве, раскрытие тайны творе­ния и т. п. Все это представлено писателем якобы в качестве необ­работанного материала, по манере повествования напоминающего публицистическую, полемическую статью в форме скрытого диа­лога-беседы с читателями и критиками. Читатель в этом случае «приглашается» в собеседники, ему предоставлена возможность оценивания текста сразу (как говорит сам Пришвин — без «засмысливания»), т. к. он имеет дело не с вторичными оценками, а с «первичным» материалом — материалом жизни.
Второй инвариант — на пи с ание текста — представляет своеобразный конгломерат относительно законченных текстов, зна­менующих в игровом пространстве романа т о чки соприкос­новения жизни и искусства. Сюда относятся вставные новеллы в форме охотничьих рассказов, фельетонов, рассказов для детей, фрагментов из записных книжек, введенных под грифом «Я записываю...», и т. п. Некоторые вещи уже созданы автором ра­нее, другие (их большинство) создаются на глазах у читателя.
Несмотря на кажущуюся простоту вставного повествования, столь знакомую обычному («своему») читателю, про которого Приш­вин никогда не забывает, в этот инвариантный пласт подключены игровые сигналы. Например, фельетон «Молоко от козла», представ­ленный в обычной пришвинской сказовой манере, в то же время является иносказательным ответом на вопрос о тайнах творчества. Кроме того, автор указывает на возможную доработку фельетона и скрыто дублирует уже использованный в самом названии романа прием — обыгрывание пословицы. Название романа обыгрывает пословицу «Лучше синица в руки, чем журавль в небе»
*, фельетон-
пословицу «От него, как от козла молока». Молоко становится мета-
* Пришвин всегда иронично относился к этой пословице, о чем пишет
в письме к М. Горькому в ответ на его приглашение приехать к нему на юбилей в Италию. В Италию Пришвин не поехал, а роман хотел посвятить Горькому в качестве подарка. Правда, в самом тексте посвящения нет.
3.5. «Журавлиная родина» М. М. Пришвина
289
форой производительности писательского труда, его от­сутствие — неумением справиться с первозданной энергией жиз­ни, отлить ее в определенную форму. Игра с метафорами и посло­вицами открыто вводится в текст, тем самым происходит разобла­чение писательского приема. Перед читателем открываются «двери» в мастерскую писательской поэтики.
В широком аспекте ситуация «Жизнь отвлекает от писания» скрыто реализует прием о с т ранения от романа, восходя­щий к главе под названием «Обнажение приема» — открытой реми­нисценции из теории формальной школы (не случайно частое упо­требление словосочетания «законченная форма») и ведущий к есте­ственному включению в текст имени В. Шкловского. В то же время эта открытая реминисценция сопровождается авторским коммен­тарием о случайности данного заимствования и оценками приема формалистов как «стимула к исканию собственного приема». Такая сложная (амбивалентная) авторская рефлексивность, заключающая­ся то в ненамеренном употреблении какого-либо приема, то в наме­ренном разоблачении его, транслирует, по Пришвину, саму стихию жизненных процессов, аккумулирующую постоянные противоречия.
Вся игровая атмосфера романа держится на постулировании дифференцированно-интегральных смыслов одних и тех же явле­ний, имен, событий. Так, рассказ об удивительном хозяине тракти­ра на Дубне Алексее Никитиче Ремизове, кроме прямого смысла, скрывает в себе и другой: через имя и фамилию героя автор как бы вспоминает о своем учителе — Алексее Михайловиче Ремизове. Эта скрытая аллюзия, сообразуясь с широким литературным кон­текстом романа, подтверждается двусмысленностью авторских за­мечаний, например: «Алексея представляешь себе с трубкой в зу­бах»; «Имя это известно далеко за пределами Заболотского края...»; «Трактир Ремизова — это ключ всей устной словесности Москов­ского Полесья»
3
*.
* Мы пользуемся при цитировании именно этим собранием сочинений При-
швина, т. к. оно последнее, которое составлялось при жизни самим писателем. Роман «Журавлиная родина» был включен в 4-й том, носящий общее название «Мои тетрадки».
290
3. Литературная рефлексия творческой неудачи
Написание основного сюжета связано с продолжением нрав­ственных поисков Алпатова, главного автобиографического героя Пришвина, пришедшего из раннего романа «Кащеева цепь» (1922). Поэтому «Журавлиная родина» в определенный момент становит­ся третьей частью автобиографической трилогии, но затем Приш­вин отказывается от этого замысла*; третья часть будет продол­жением первой и называться «Мы с тобой». Продолжение романа об Алпатове («собственно роман») написано в той же игровой мане­ре мерцания смыслов. Автором представлено три варианта начала романа об Алпатове:
— первое (под названием «Торф») отвергнуто автором по при­чине открытой «подсказки» читателю основного смысла произведе­ния. Следовательно, структура текста предполагает не только автор­ский путь (часто напоминающий лабиринт), но и путь читателя к по­стижению «тайны» авторского мира;
— второе («Мезальянс») отвергается автором по причине слиш­ком «накатанной» формы: Пришвин как будто боится быть проч­тенным (разгаданным) слишком быстро, например, каким-нибудь представителем формальной школы; в этом сквозит и авторская иро­ния, и пришвинское неприятие того, что все «закавыки» произве­дения можно свести к системе приемов;
— третье («Морены»), вначале признанное автором «чудес­ным» началом для романа, отвергается затем по причине философ­ской неподвижности написанного, на которой не вырастишь «жи­вого».
Таким образом, три варианта начала повествования в целом обыгрывают понятие р о м анной формы, вернее, утвержда­ют, что формы-то никакой и нет, а есть только авторский выбор. Значимо, что в предварительных авторских рассуждениях поиски формы позитивно связаны с зарубежными образцами («Дон-Кихо­том» Сервантеса, «Котом в сапогах» Тика, символическими героя-
* Во 2-м т. собрания сочинений 1936 г. роман печатался как вторая часть
«Кащеевой цепи». В дневнике писателя (11 октября 1941) Пришвин указывает, что этот замысел был неудачным, т. к. он «пытался механически теорию творче­ства «Журавлиная родина» прибавить к роману как послесловие» (Пришвин М. М. Журавлиная родина. С. 712).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]