Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Феномен творческой неудачи
.pdf
4.6. Поэтика творческой неудачи романа Газданова
391
4.6. Поэтика творческой неудачи
в романе Г. Газданова
«Эвелина и ее друзья»*
Итоговый роман Г. Газданова «Эвелина и ее друзья», соз-
дававшийся, по заключению первого исследователя его творчества
Л. Диенеша, в промежутке между 1964 и 1968 гг.
критической среде русского зарубежья вызвал противоречивые отклики. Так, Ю. Иваск охарактеризовал его как «самый замечательный роман»
2
, тогда как В. Вейдле, по его собственному признанию,
читал его с трудом: «В его последнем романе, — говорит В. Вейдле, — где ведутся какие-то философские разговоры, там все не то.
<…> ...Это я с трудом читал…»
3
, а Ю. Терапиано вообще увидел
в нем «безблагодатность газдановской философии»
ка можно оценить сегодня безусловно как преувеличение. В критических статьях и письмах современников Газданова в числе лучших
отмечены «Вечер у Клэр», «Ночные дороги», «Пробуждение», «Эвелина и ее друзья». Причем дебютный «Вечер у Клэр» в этом списке
имеет наивысший рейтинг. К нему приближены «Ночные дороги».
О непревзойденности «Пробуждения» неоднократно писал Газданову Р. Гуль, печатавший роман по частям в «Новом журнале». В одном из его писем есть такая оценка: «…Превосходно! Первый класс!
Чудесно все сделано, без всякой натяжки, с высокой простотой и
в то же время с большой заражающей художественностью. Я думаю, что это лучшая Ваша вещь. Поздравляю!»
шей критике и литературоведении это мнение не поддерживается.
Что касается «Эвелины…», то этот роман до сегодняшнего дня практически обойден вниманием исследователей. Исключение составляет короткий параграф в указанной книге Л. Диенеша. В чем-то мы
пытались заполнить этот пробел в собственной монографии
позиция Ю. Терапиано попросту несправедлива, поскольку, кроме
1
, в литературно-
4
. Мнение Ю. Ивас-
5
Однако в поздней-
6
. À âîò
* Работа выполнена в рамках интеграционного проекта СО-УрО РАН «Сю-
жетно-мотивные комплексы русской литературы в системе контекстуальных и
интертекстуальных связей (общенациональный и региональный аспекты)».
392
4. Креативный потенциал «неуспешного» текста
«Эвелины», он говорит в том же роде и о «Пробуждении» — одном
из самых «благодатных», евангельски ориентированных газдановских произведений. В обоих случаях, на наш взгляд, проявилась
не столько профессиональная оценка, сколько субъективность позиции критиков. Ю. Терапиано и Г. Газданов особой симпатии друг
к другу не испытывали, и это нашло отражение в их обоюдоострых откликах на творчество друг друга. У Газданова снисходительно-ироническое отношение к Терапиано можно увидеть, например,
в одном из его писем Ю. Иваску, где он комментирует «простую»
схему, по которой Терапиано создает свои рецензии: «“Поэт говорит”: следует стихотворение. Потом — “поэт переходит к другой
теме”: следует стихотворение. И так до конца. Способ, как видите,
несложный и избавляющий автора статьи от необходимости высказывать собственное суждение»
*. Снисходительная интонация в этой
характеристике усиливается эпитетом «бедный Терапиано». С Иваском же у Газданова были совсем иные, теплые, отношения, что также видно из их переписки. Восприятие «Эвелины» как «лучшего
романа» несомненно было частью этой личной симпатии. Хотя следует отметить, что мнения критиков по поводу данного произведения, включая и В. Вейдле, не выходят за рамки первого впечатления, так и оставшись неразвернутыми репликами. В то же время
они дают повод порассуждать, чем мотивированы столь противоположные позиции. Тем более что при всей отстраненности и осторожности своего отношения к Газданову Ю. Терапиано все же признает
его одним «из видных представителей “зарубежного поколения”»
В. Вейдле также высоко ценил литературный талант Газданова,
причем обозначил свое отношение «одним из первых в Париже
30-х годов»
8
.
Высокая оценка «Эвелины» как лучшего романа Газданова
может быть объяснена тем, что это самый светлый из всех его девяти
законченных произведений данного жанра. Газданов, всю жизнь поэтизировавший одиночество и неприкаянность собственного героя,
7
.
* Речь в письме Г. Газданова Ю. Иваску от 28 октября 1970 г. идет о рецен-
зии Ю. Терапиано на сборник его стихов «Золушка» (1970) — см.: Газданов Г.
Собрание сочинений : в 5 т. Т. 5. С. 184.
4.6. Поэтика творческой неудачи романа Газданова
393
вдруг обратился к отнюдь не свойственной ему теме дружбы. Л. Диенеш видит в этом повторение персонажной ситуации «Истории
одного путешествия»: «Как и в “Истории одного путешествия”, мы
9
имеем здесь “общество друзей”», — пишет исследователь
. Однако, на наш взгляд, в отношениях персонажей «Истории» и «Эвелины» нельзя ставить знак абсолютного тождества. В первом случае
это не более чем легкие приятельские отношения между случайными, зачастую духовно далекими людьми (легкомысленные Сережа
Свистунов, Одетт или Аглая не имеют практически ничего общего
ни с главным героем Володей Рогачевым, ни с Артуром, ни с его
братом Николаем и его женой Вирджинией), тогда как в последнем
мы встречаемся с близкими по внутренним ориентациям персонажами, объединенными в дружеское сообщество. Причем автор облекает главную тему своего произведения в знакомую уже по его
«русским» романам
* форму лирического «я»-повествования, вы-
звав у читателей ностальгическое чувство, актуализированное тем,
что в двух предыдущих произведениях («Пилигримы» и «Пробуждение») он неожиданно переходит от автобиографизма первых романов к выдуманному сюжету с придуманными героями, т. е. «Эвелина» в определенном смысле возвращение автора в собственное
творческое прошлое с отчетливым ощущением итога. Л. Диенеш
так формулирует это свойство романа: в нем «мы встречаем сформулированные без околичностей рассуждения Газданова о природе искусства и литературы, о назначении религии, его размышления
о роли случая, о смерти и судьбе; о нравственном преображении
человека и стремлении его к самому себе; о жизни, обретающей
смысл, когда ее целью становится помощь другим; в этом романе
нашли свое выражение его общий скептицизм в отношении абсолютного знания, его мысли о преступлении, юридической систе-
10
ме, о политиках, обществе в целом и так далее»
. В «Эвелине…»,
таким образом, в наиболее полной форме выражен «символ веры»
(Л. Диенеш) писателя. На тематическом уровне здесь объединены
* Это первые шесть романов Г. Газданова: «Вечер у Клэр» (1930), «История
одного путешествия» (1934), «Полет» (1939), «Ночные дороги» (1939—1941),
«Призрак Александра Вольфа» (1947), «Возвращение Будды» (1949), объединенные общей сюжетной ситуацией о русских эмигрантах за рубежом.
394
4. Креативный потенциал «неуспешного» текста
те его главные этико-философские представления, которые в разрозненно-фрагментарном виде наличествуют во всех предыдущих романах. Данное положение подтверждается находящимся в рукописи романа кратким изложением смысла его эпилога: «Важно: О Эвелине. Эпилог — он должен производить впечатление, будто нечто
подобное уже было, но только не в реальности, а в воображении, и
что ничего не может быть лучше этого: что-то, чему предшествовали годы тщетных ожиданий, наконец происходит»
11
. В общем драматическом контексте литературы первой эмиграции с ее ориентацией на гибельность, экзистенциальное поражение личности в жесткой борьбе с судьбой
* немаловажно и то, что в стремящейся к хеп-
пи-энд сюжетной стратегии романа видна цена жизненного опыта,
приобретенного автором в процессе творческого пути от дебютного «Вечера у Клэр», чрезвычайно точно определенная Л. Диенешем как «выстраданный оптимизм»
12
.
Внутренний драматизм романного сюжета усиливается одним
из воспоминаний героя, в котором он говорит о своих трех товарищах, оставленных им когда-то в Крыму во время Гражданской войны с обещанием «встретиться через пять лет, в четыре часа дня,
в Париже, возле обелиска на площади Конкорд» (с. 627)
**, ÷òî áû
с ними ни случилось и где бы они ни были. Но в назначенный день
он пришел к обелиску один и значительно позже узнал о судьбе
своих друзей: «один остался в России, другой умер от туберкулеза
в Германии, третьего судьба занесла в Южную Америку, где он бесследно исчез» (с. 628). В итоге герой остается один «с ненужной
верностью этому обещанию встречи» (с. 628).
У этой ситуации есть автобиографический подтекст: в юности, в период учебы в константинопольской гимназии, Газданов осо-
* Программное значение в этом плане имеет высказывание Б. Поплавского:
«Христос агонизирует от начала и до конца мира. Поэтому атмосфера агонии —
единственная приличная атмосфера на земле… Как жить? — Погибать… Эмиграция — идеальная обстановка для этого» (Поплавский Б. О мистической атмосфере молодой литературы в эмиграции // Числа. 1930. ¹ 2—3. С. 309).
** Роман «Эвелина и ее друзья» цитируется по изданию: Газданов Г. Собра-
ние сочинений : в 3 т. Т. 2. М., 1996 (указываются страницы в скобках). Все
выделения в цитатах наши.
4.6. Поэтика творческой неудачи романа Газданова
395
бенно подружился с Владимиром Сосинским, Даниилом Резниковым и Вадимом Андреевым, сыном писателя Леонида Андреева.
Несколько позже все они переехали в болгарский город Шумен,
где были зачислены в православную гимназию. Здесь мушкетерский круг расширился. Его пополнили Лев Фельдау, с которым Газданов был дружен еще с детства («Газдановы и Фельдау были соседями по усадьбам под Харьковом»13), и Никита Муравьев, потомок известного дворянского рода. Все они были участниками Белого
движения. Однако после Шумена наступило время расставания.
Первой стала разлука с В. Андреевым, уехавшим в Берлин, туда же
уехал несколько позднее и В. Сосинский, затем перебравшийся
в Париж, а оттуда — в Америку. В 1960 г. Сосинский вернулся в
Москву. Лев Фельдау умер во Франции в 1945 г., Никите Муравьеву после парижской эмиграции в 1958 г., как позднее Сосинскому,
удалось вернуться на родину. Хотя, в отличие от Сосинского, с Москвой у него отношения не сложились, и он обосновался в Донбассе.
Таким образом, временем дружбы для всех них были эмигрантские 1920-е гг. Позднее каждый жил уже своей жизнью. След ностальгии по былому братству запечатлен в письме В. Сосинского
Н. Муравьеву от 29 июня 1939 г., написанном после посещения
обоими вечера Газданова. В нем он приводит выдержки из писем
Газданова, Муравьева и еще одного друга юности — Сергея Страхова, ставшего прототипом Александра Александровича Рябинина в романе Газданова «История одного путешествия». «Дорогой Никита! — пишет Сосинский. — Нет ничего более страшного, чем забвение… Мне не хочется, чтобы наша встреча на вечере Гайто осталась
бесследной. И то, что я сделал только что (к сожалению, недостаток времени не позволяет мне сделать выдержки более обширными), явилось результатом не только одного моего желания заставить Вас вспомнить наше общее прошлое… В своих отрывках я
старался дать документы, характеризующие Вашу личность, Ника,
окружающих Вас людей (чего стоит один Лева Фельдау!), атмосферу
городов, где Вы жили, а отрывок из письма Страхова — наши общие мечты…»
14
В «Эвелине» Газданов беллетризирует и одновременно заостря-
ет автобиографическую ситуацию. Судьба каждого из друзей лири-
396
4. Креативный потенциал «неуспешного» текста
ческого героя подразумевает драматическую развязку, несмотря
на то, что прямым образом об этом говорится лишь в связи с одним
из них. Однако остаться в Советской России участнику Белого движения было равносильно смерти. Тот же семантический призвук
слышится и в мотиве «бесследного исчезновения», характеризующего участь третьего из друзей. Место трех утраченных русских
товарищей «я»-повествователя занимают трое молодых французов — Артур, Андрей и Мервиль. Его тесное участие в их жизни
становится своего рода выполнением долга по отношению к потерянным друзьям. Тем самым новые приятели играют в его судьбе
субституирующую, заместительную роль. Не случайно своего французского друга Андрея герой часто называет русским вариантом
имени — Андрюшей. В этом плане обещанную встречу на площади Согласия можно считать состоявшейся. Сама же сюжетная ситуация утраты друзей юности по-разному резонирует со множеством
личных историй познавших трагедию войны «детей эмиграции»,
что придавало ей особую пронзительность в этой среде.
В то же время автор заслоняет сюжетное ядро романа множеством увлекательных историй персонажей: убийство Жоржа, любовные приключения Мервиля, авантюрные инициативы Эвелины
и т. п. наращивают его беллетристическую составляющую, сближая роман с кругом массовой литературы. Это дает основание для
второй, критической, точки зрения на роман. Наряду с беллетристической развлекательностью здесь довольно часто можно обнаружить признаки «усталого пера», проявляющиеся в неразвернутости действия, акценте на описательность, доминировании рассказа
над показом и т. п. Не случайно главный мотив, «прошивающий»
тему героя, — это мотив усталости, становящийся одним из способов самоописания текста: бурное ощущение жизни «уходило от меня, как тень, не оставляя за собой даже сожаления, но увеличивая
немой груз ненужных воспоминаний, который я влачил за собой
всю жизнь, как в прежние времена каторжники свое чугунное ядро,
прикованное к ноге…» (с. 579).
В плане интертекстуальных перекличек некоторые фрагменты
романа звучат как испорченный претекст. Особенно заметно это
4.6. Поэтика творческой неудачи романа Газданова
397
в характеристиках героем своих друзей. Вот, например, как изображается Мервиль:
Он переходил от искусства к астрономии, от астрономии к архитектуре, от архитектуры к биологии, от биологии к изучению персидских миниатюр. В ранней молодости он был боксером, дипломатом, ученым, полярным исследователем. В результате всего этого
он знал множество разнородных вещей, которые ему не удавалось
соединить в одну сколько-нибудь стройную систему. Но, помимо этого, он всегда был верным товарищем, был неизменно щедр и великодушен (с. 557).
Приведенный фрагмент выглядит плохим подражанием Чехо-
ву, а именно чеховским характеристикам тех героев, которые не
нашли своего места в жизни и занимаются не своим делом (ср. об
Андрее в «Трех сестрах»: «Он у нас и ученый, и на скрипке играет,
и выпиливает разные штучки — одним словом, мастер на все ру-
15
êè»
; Андрее Андреевиче в «Невесте»: «…Андрей Андреевич играл на скрипке… Он десять лет назад кончил в университете по
филологическому факультету, но нигде не служил, определенного
дела не имел и лишь изредка принимал участие в концертах с благотворительною целью; и в городе называли его артистом»
16
; Гурове в «Даме с собачкой»: «Гуров рассказывал, что он москвич, по
образованию филолог, но служит в банке; готовился когда-то петь
в частной опере, но бросил…»
17
; и др.). Те занятия, которыми временно увлекается Мервиль, принципиально невозможно «соединить в одну сколько-нибудь стройную систему», что, однако, пытается сделать Газданов в рамках одной фразы. Так, нельзя быть одновременно дипломатом и полярным исследователем, тем более после
изучения биологии и персидских миниатюр, как нельзя быть ученым в «ранней молодости» — можно временно заниматься научной
деятельностью, тогда как ученый — это дело жизни. В этой претензии на поэтику парадокса видится эклектизм, за которым просвечивает авторская недодуманность образа, чего не скажешь о чеховской парадоксальной поэтике персонажа, где одно если и не вытекает, то не мешает быть другому, сочетается с ним. В итоге Газданов
398
4. Креативный потенциал «неуспешного» текста
как будто «отписывается» клишированной характеристикой Мервиля, назвав его «верным товарищем», который всегда «был неизменно щедр и великодушен». Похожим образом выписан и род занятий Эвелины, которая «была артисткой, балериной, журналисткой,
переводчицей, — и каждый очередной эпизод ее существования кончался какой-то невероятной путаницей, в которой никто ничего не
понимал…» (с. 563). Наименее рельефно представлен образ Андрея:
Он был инженер, очень милый человек, отличавшийся необыкновенной чувствительностью, которая, как я всегда думал, объяснялась тем, что его нервная система никуда не годилась… (c. 569).
Эта короткая фраза составлена из сплошных речевых клише:
очень милый человек, необыкновенная чувствительность, нервная
система никуда не годилась. Немногим разнообразит повествова-
тельную палитру изображение четвертого из друзей — Артура:
Он был неглупый, культурный и талантливый человек, и его губили две страсти, каждой из которых было бы достаточно, чтобы
исковеркать любую человеческую жизнь: его многочисленные романы и непобедимое тяготение к азартным играм (с. 599).
В отличие от многочисленных романов Мервиля, в данном слу-
чае автор осторожно намекает на гомосексуальную ориентацию
персонажа:
Жизнь его сложилась очень своеобразно, и это не могло быть
иначе: достаточно было посмотреть на его розовое, как у девушки,
лицо, его пухлые белые маленькие руки, на всю его фигуру, покачивающуюся, когда он шел, не без некоторой грации, в которой, однако, не было ничего мужского, — чтобы понять, почему это не могло
быть по-другому (с. 599).
Следующая фраза как будто объясняет, почему Артур включен
в круг героя: «Но в нем не было ничего отталкивающего» (с. 599).
В подобной поэтике не чувствуется того тонкого психологиз-
ма, создающего внутреннее напряжение в тексте, которым отлича-
4.6. Поэтика творческой неудачи романа Газданова
399
лись предыдущие «русские» газдановские романы. Повествование
движется не столько событиями, сколько впечатлениями от них,
достаточно поверхностными, выступающими конструктом «отраженного», миражного бытия персонажей. Возможно, для писателя, всю жизнь описывавшего одиночество своего героя, сама т е м а
дружбы была несколько искусственной. «Сам о себе
Гайто с детства думал, что дружить не умеет, — пишет в своем биографическом исследовании жизни и творчества Газданова О. Орлова. — Не потому, что не умеет быть верным, хранить секреты
или оказывать помощь. Он не умел дружить с той пушкинско-лицейской страстью, пламенностью, которая подразумевала нечто
большее, чем близость интересов и взаимную порядочность»
18
Через посредничество лирического героя в «Вечере у Клэр» Газданов так описывает формирование у себя чувства дружбы:
Не будучи лгуном, я высказывал не то, что думал, невольно отстраняя от себя трудности искренних признаний, и товарищей у меня не было. Впоследствии я понял, что, поступая так, я ошибался.
Я дорого заплатил за эту ошибку, я лишился одной из самых ценных
возможностей: слова «товарищ» и «друг» я понимал чисто теоретически. Я делал невероятные усилия, чтобы создать в себе это чувство; но я добился лишь того, что понял и почувствовал дружбу других людей, и тогда я вдруг ощутил ее до конца. Она становилась
особенно дорога, когда появлялся призрак смерти или старости, когда многое, что было приобретено вместе, теперь вместе потеряно19.
.
Не привыкшее к изображению дружеских отношений, его перо
оказалось в этом творчески бессильным, что видно также на многочисленных примерах диалогов персонажей, отличающихся затянутостью, обилием общих мест. Приведем беседу «я»-повествователя с Мервилем:
Когда мы дошли до его автомобиля, он спросил:
— Ты здесь один?
Я утвердительно кивнул головой.
— Поедем ко мне, — сказал он. — Я живу возле Канн. У меня
тяжело на душе, и я к тебе обращаюсь за дружеской помощью. По-
400
едем ко мне, пробудем вместе несколько дней. Ты мне расскажешь
о своей работе.
гостиницу, чтобы взять вещи, которые мне необходимы. На несколько дней я в твоем распоряжении (с. 560).
4. Креативный потенциал «неуспешного» текста
— Хорошо, — сказал я. — Завтра утром мы вернемся в мою
Этот разговор — развернутый речевой штамп: у меня тяжело
на душе, я к тебе обращаюсь за дружеской помощью, ты мне расскажешь о своей работе, я в твоем распоряжении. Диалог героев словно перенесен в роман из какого-то учебного разговорника. Затормаживая движение сюжета, он ничего не добавляет к сути их отношений. В той же манере изображается и само пребывание в доме
Мервиля, который, как выясняется ниже, «он купил несколько лет
назад у какого-то разорившегося миллионера» (с. 585). И сама покупка дома, и его описание («Огромные во всю стену, окна выходили в сад, кончавшийся аллеей, деревянные переплеты которой
были густо обвиты плющом. Аллея вела к железным воротам, выходившим на одну из тихих улиц, недалеко от Булонского леса» —
с. 585) также достаточно шаблонны, лишены ярких индивидуализирующих деталей и рассчитаны только на одно — показать материальную обеспеченность Мервиля.
Как своеобразную автопародию можно представить ту часть
романа, где один из друзей «я»-повествователя, Артур, решается
написать на заказ мемуары бывшего уголовника Ланглуа, в которых тот хочет предстать перед публикой в образе романтической
личности. Уроки литературного творчества, преподаваемые героем,
профессиональным писателем, своему другу, оказавшемуся в позиции литератора-дилетанта, неожиданно вскрывают художественные слабости его собственного текста. Диалогична по отношению
к роману героя-повествователя и сама исходная ситуация: Ланглуа,
так же как и он, хочет написать воспоминания о своих лирических
приключениях: «о разных женщинах, с которыми он был связан,
об их изменах, его огорчениях и так далее» (с. 703). Такое дублирование сюжета неожиданно обнаруживает, что литературные приемы полуграмотного Ланглуа — склонность к мелодраматическим
эффектам, литературные клише — являются характерной чертой
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]