Ситуативная герменевтика как метод философской текстологии. Учебник

Традиционно к типовым лингвистическим характеристи­кам научного текста обычно относят следующие черты: стан­дартизированность языка, номинативность, наличие аналити­ческих и клишированных структур (синтаксические особенно­сти), нагруженность терминами, стилистической нейтрально­стью, большой информативной насыщенностью (лексические особенности). При этом терминология делится на две части: специальную и общеупотребительную. Максимально точная характеристика предметов достигается с помощью производ­ных и сложных прилагательных терминов. Научное изложение рассчитано на логическое, а не эмоциональное чувственное восприятие, что отражается на выборе языковых средств, сре­ди которых предпочтение отдается тем, которые лишены эмо­циональной нагрузки и экспрессивных красок1. В этом смысле философский текст, конечно, может быть отчасти отнесен к текстам научным, но только отчасти.

выражена в переводимом тексте. К этой мысли Ф.И. Щербат­ского можно добавить: при условии, что эта система нам уже знакома, а как быть, если текст является «первоисточником» в хронологическом значении этого слова? Как быть с текстами, которые переводятся впервые на европейский язык с языка, терминологическая коррелятивность которого русскому язы­ку приближается к нулю? Вопрос отчасти касается и арабской философской литературы. Неслучайно историки восточных философских традиций постоянно так или иначе дают понять читателю, что читаемые им тексты далеки от прозрачности по­нимания. «Желание, чтобы санскритский текст разговаривал с европейским читателем на его языке, создает вредную иллю­зию абсолютной прозрачности индийской традиции, ее полной и исчерпывающей обозреваемости в горизонте наших катего­рий и понятий»1. В любом случае определение терминологии для этих текстов – это уже историко-философский вопрос. Ведь какой-нибудь неизвестный автор средневекового текста далек от того, чтобы прямо или косвенно выделять свои «базовые тер­мины». К примеру, для достаточно развитого воображения не исключается гротескный вариант интерпретации арабского су­фийского текста на основе базового термина, под которым исто­рик философии с таким постмодернистским уклоном будет по­нимать союз «и», основываясь на его полифункциональности в арабском языке в целом. Другими словами, трудность вычлене­ния и перевода терминологического аппарата в крайней форме проявляется именно при переводе восточных текстов, когда пе­реводчик вынужден часто впервые в отечественной литературе подыскивать однозначный философский «эквивалент» много­значному арабскому или санскритскому слову. Замечание, что санскритские философские термины взяты из разговорного языка, где они имеют иной смысл, отчасти справедливо и для автохтонной арабской философской традиции. В связи с этим

теру таких переводов, безусловно верны: «Введение в научный оборот санскритских терминов, не имеющих аналогов в русском языке, является благом, вкладом в развитие языка»1; «Без этих переводов невозможно себе представить развитие нашего фило­софского языка, а значит, и самой философии. Перевести нужно, чтобы понять, овладеть языком, который – нравится это кому-то или нет – в русской философии является языком заимствован­ным, адаптированным и только после этого обогащенным»2. Но, на мой взгляд, эти ответы неполны.