Ситуативная герменевтика как метод философской текстологии. Учебник

не менее эти «преступления» не были так обильны и глубоки. В результате теряется различие между текстом и языком, что характерно для сакральных текстов культуры. И именно по­этому русский перевод «Sein und Zeit» весьма близко следует оригиналу (поморфемное калькирование, воспроизводство внешнего устройства текста, использование выражений, крайне неестественных для языка перевода, и т.п), что пре­вращает чтение русского перевода в очень трудоемкую задачу по пониманию и интерпретации текста. Другая часть его но­вовведений, более радикальная, может быть описана как «ге­неративная реформа языка»: создание бескорневых недослов (umhaft, Inheit, mithaft, Mitsein и др.), создающее лексическую заминку при чтении текста; обрыв глагольного управления, когда вместо ожидаемой замены дополнения местоимением читатель видит многоточие, что создает уже синтаксическую заминку; создание тавтологии в виде деятеля и производимо­го им действия, когда в обоих случаях используется один и тот же корень, но в разных грамматических формах (die Sprache spricht, das Nichts nichtet и др.); использование столь многоч­ленных композит, что они превосходят меру даже немецкого словосложения, но которые выдаются за слова, а не словосо­четания, поскольку части соединены дефисами («падающе­разомкнутое, брошенно-бросающее бытие-в-мире» и др.); от­каз от однозначности терминов; употребление слов, заведомо выражающих более одного смысла разом (так называемые многоплоскостные слова, использование которых согласуется с хайдеггеровским пониманием истины)1.

на оригинальный текст иной традиции. И здесь, если не оста­навливаться на дидактическом потенциале подобного приема (объяснить или понять нечто на основе уже однажды поня­того), можно напрямую столкнуться с идеей того, что языки, культуры, цивилизации, традиции по сути являются искажен­ной версией некоего идеального «языка, культуры, цивилиза­ции, традиции и т.д.» (нужное подчеркнуть), наиболее полным и близким выражением которого являются «языки, культуры, цивилизации, традиции и т.д.» Европы. Идеальным даже не в смысле лучшим, а образцом, лекалом, которым измеряются иные неевропейские «языки, культуры, цивилизации, традиции и т.д.». Что же вы можете предложить в качестве образца, если родная Европа давно уже не госпожа всему и вся? Так может спросить читатель, и так он должен спросить, ибо отказаться от точки опоры – значит отказаться от решимости понять то мно­гообразие, с которым каждый из нас сталкивается практически каждый день. И здесь размышление о противоположности, а именно о возможности «рассматривать отдельные цивилиза­ции и литературы как более или менее замкнутые монады с особым кругом понятий и принципов, созданным по собствен­ным структурным законам»1, показывает неутешительные пер­спективы: вместо одного «необитаемого острова» мы получаем группу несообщаемых между собой общностей, каждая из ко­торых сетует и печалится на абсолютное непонимание соседей.