Ситуативная герменевтика как метод философской текстологии. Учебник

языке. Если философ стремится прояснить некую мысль, то переводчик должен стремиться к передаче этой мысли и со­ответствующему ее прояснению на своем языке. Но что хочет передать Ниффари в своем тексте, если он сам находится как бы в положении рецептора, которому автор (в данном случае Бог) поясняет определенные вещи? Говоря прямо, мы должны поставить вопрос так: что хотел Бог сказать Ниффари? Какой коммуникативный эффект речи Бога передан самим Ниффари в этом тексте? И сумел ли он его передать? В данном случае Ниффари выступает как бы в роли переводчика, который, вы­ражаясь языком А.В. Смирнова, погрузился в чистый смысл и передал его на арабском языке. И проблема заключается в том, что у нас нет оригинала – его мистического опыта общения с Богом, а есть только «перевод», с которым мы вынуждены работать. Ситуация осложняется еще и тем, что в отличие от большинства мистических текстов, авторы которых, как пра­вило, учитывают социальный аспект своих творений, т.е. пи­шут для людей (избранных), тексты Ниффари «асоциальны», т.е. не предполагают в принципе никакого читателя, которому объяснялись бы мистические смыслы, вернее, единственным подлинным читателем оказывается сам Ниффари. А это зна­чит, что под угрозой оказывается сама возможность перевода текстов Ниффари, т.к. неизвестна та главная составляющая, которая делает перевод возможным. В этом смысле перевод­чик текстов Ниффари несет гораздо бльшую ответственность за свою интерпретацию и перевод, чем переводчики текстов иных мистических и не только авторов. А переводчик текста Ниффари «Мин хасаис каламихи ал-гариб фи-л-махабба» на­ходится в еще более сложном положении, так как, как верно заметил П. Нвийа, «в данном трактате Ниффари больше, чем где бы то ни было, загадочен и туманен, как оракул сивиллы: его мысль только касается вещей, но никогда на них не оста­навливается». Таким образом, единственно возможным путем исследования Ниффари оказывается исследование языковой

лиза философских систем. Из этого следует, что история фи­лософии является предельно конкретной дисциплиной и, по сути, должна представать историями философии (арабской, индийской, китайской, европейской). Критерием объедине­ния может стать как язык, так и проблемы, наследуемые вну­три одной языковой дисциплины. Конкретизация истории фи­лософии (т.е. прослеживание историко-культурных, социаль­ных, лингвистических влияний на философский язык) должна стать основной задачей историка философии на современном этапе. В связи с этим масштабный и фундаментальный анализ универсальных категорий является делом весьма далекого бу­дущего. А в некотором смысле, используя критику Канта, мы можем сказать, что эти универсальные категории философии теоретически (т.е. разумом) не могут быть осмыслены и пред­ставлены в чистом виде (всегда есть опасность возникновения антиномии), а значит, должны осмысляться только на практи­ке (но отнюдь не вменяться, т.е. навязываться тому или иному философскому дискурсу, а объясняться в призме философской традиции).