Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русские над Индией
.pdf
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
возвратились в Маргелан. Вот и все, господа, — заключил П., — что я могу вам сообщить о датхе, которую, наверно, мы сегодня увидим, и о той роли, которую она
играла в этих местах.
— Спасибо, Николай Николаевич, теперь мы, получив подробные сведения о датхе, еще с большим удовольствием жаждем увидеть эту интересную женщину, — сказал Баранов.
— Ну, господа, рысью! — скомандовал П. — А не то
поздно будет, уж очень долго я заболтался.
И действительно, слушая длинный и интересный
рассказ капитана, мы и не заметили, что солнце уже
было совсем на полуденной линии, и лошади, опустив
головы, лениво ступают на собственные тени, поминутно отмахиваясь хвостами от докучливых мух, не дававших им покоя.
Мы поехали рысью и втянулись в узкое ущелье, миновав которое очутились в широкой долине, окруженной горами, сплошь покрытыми арчею, и направились
к показавшемуся большому аулу, юрты которого были
украшены пестрыми палацами и коврами. Громадные
табуны лошадей бродили поодаль, наслаждаясь здоровою сочною травою. Со стороны аула к нам приближалась группа всадников с головами, обмотанными большими белыми чалмами. Пестрые халаты их, ярко
освещенные заходящим солнцем, красиво выделялись
среди суровой природы горного ландшафта. Впереди на
великолепном гнедом жеребце ехал полный, дородный
61
сыĂруххт
киргиз, с сытым, загорелым и добродушным лицом, обрамленным небольшою черною бородкою. Вся фигура
его выражала полное довольство жизнью. Одет он был
в костюм, отличавшийся от прочих джигитов своею простотою и изяществом. Белый бешмет, перетянутый в талии широчайшим серебряным, украшенным насечкою
и чернью, поясом, белая как снег чалма; азиатская, с серебряной рукояткой, шашка красиво блестела на солнце. Грудь его была украшена медалями, придававшими
его костюму еще более величественный вид. Вслед за
ним ехали трое джигитов, вооруженных мултуками
и шашками.
За несколько шагов до нас все туземцы слезли с лошадей и встали в почтительную позу, сложив руки на
животе, как принято у них при выражении особенного
уважения.
П. соскочил с лошади и подошел к белому всаднику
с медалями на груди.
— Здравствуй, Махмуд-бек! — сказал он.
1
— А! Таксыр, селамалейкум, калай-сыз?
— радост-
но, улыбаясь своим широким ртом, проговорил киргиз.
— Что датха, как, здорова? — спросил П.
— Спасибо, таксыр, слава Аллаху, здорова, она послала меня встретить дорогих гостей, — ответил Махмуд, — она очень рада будет видеть тюру, милости просим, — сказал он, обращаясь к нам.
1
Здравствуйте, как поживаете?
62
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
— Господа, позвольте представить вам, это гульчинский волостной управитель Махмуд-бек, сын алайской
царицы, с биографией которой я вас только что познакомил, — сказал П.
Мы соскочили с лошадей, и каждый пожал руку
симпатичному киргизу.
— Ну, идем, Махмуд-бек, — сказал П., и мы тронулись в путь. Несколько кучек туземцев, в праздничных
халатах, тюбетейках и чалмах, поджав ноги, сидели, образуя на ярко-зеленом фоне как бы венки, сплетенные из
пестрых цветов. Разодетые киргизки в необыкновенно
больших чалмах, скрывающих их смуглые лица, озабоченно сновали из юрты в юрту; оживление в ауле было
всеобщее. Очевидно, нас ждали. Но кто мог предупредить здесь о нашем приезде — право, не знаю. Я спросил
П., не он ли уведомил киргизов о своем намерении побывать у датхи, но он отрицал совершенно, уверяя, что не
посылал никого сказать, что мы будем.
— Вы не знаете киргизов, у них на этот счет особенное чутье, — сказал он, — прекрасно знали они, что мы
непременно заедем к датхе, ну и приготовились.
Около одной богатой юрты мы остановились; толпа
мальчишек бросилась к нашим лошадям; взяв за поводья, они стали водить их взад и вперед.
Махмуд-бек приподнял дверь юрты, мы вошли в нее,
и я увидел датху. Она сидела по-азиатски на ковре, поджав под себя ноги. Это была уже немолодая киргизка,
с сильно сморщенным лицом, с маленькими, слезящими-
63
сыĂруххт
ся глазами, добродушно улыбавшимися нам. Она отдала
какое-то приказание сыну, и в ее жестах я уловил привычку повелевать. Она одета была в парчовую кацавейку, отороченную мехом, а голова ее была обмотана
огромною кисейною чалмою. Мы по очереди подошли
к сидящей старухе и пожали ей руку. Она узнала П.
и очень ему обрадовалась.
— А Скобелев ульды! (умер) — сказала она, причем
лицо ее выразило сожаление, и покачала головой.
— Давно уже, — сказал П.
— А Ионов приедет ко мне? — спросила она.
— Да, я думаю, — ответил капитан, — полковник часто вспоминает вас и, наверное, не проедет мимо ваших
аулов.
— Да, он хороший человек, — сказала датха, —
и жена его, и дети хорошие, им Аллах пошлет счастья.
А теперь на Памир идете? — спросила датха.
— Да, на Памир.
— Плохо там, ни корму для лошадей, ни достаточного количества баранов, ничего нет, — сказала она, —
киргизы живут там бедные, тяжело вам будет; я и то приказала Махмуду и Мирза-Паясу, чтобы они вам
немедленно все доставляли.
Она говорила с П. по-киргизски, а он нам переводил
ее речь. После этого аудиенция наша у датхи окончилась. Вошедший Махмуд-бек объявил, что плов подан,
и мы, пожав руку царицы Алая, вышли из ее юрты.
Так вот она, эта датха, о которой я так много слышал
и которую так жаждал увидеть, — самая обыкновенная
64
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
киргизка с виду, даже трудно себе представить, чтобы
эта старуха могла когда-то играть такую важную роль.
Мы вошли в юрту, менее богатую, но более обширную, нежели юрта датхи, где уже собралось немало почетных гостей, случайно съехавшихся из соседних аулов.
Здесь же был и Хасан-бек, брат Махмуда, высокий, с большой черной бородой киргиз, и Абду-Кадыр, прибывший
1
неделю тому назад из Каратегина, и казий
города Оша,
и старый мулла, и много других знатных киргизов, обладателей почетных халатов.
Все почтительно встали при нашем появлении и, обменявшись с каждым из нас приветствием и погладив
свои бороды, опять чинно уселись в прежнем порядке.
Во время еды плова в юрту вошел красивый, стройный
киргиз с хищным, разбойничьим лицом, не лишенным
некоторого величия; он сдержанно улыбнулся и, поздоровавшись с П., пожал каждому из нас руку; это был
Канчи-бек, старший сын датхи. Он угрюмо уселся в стороне, не вступая в разговоры и не касаясь плова. Время
клонилось к вечеру, и гостеприимный хозяин объявил
нам, что юрты для нас уже готовы, и мы отправились на
покой. Прекрасные кибитки, в которых были постланы
на коврах легкие одеяла, были к нашим услугам, и в них
мы прекрасно провели ночь. Утром разбудили меня загудевшие громадные трубы, напоминающие собою библейские, с которыми, по преданию, евреи обходили город Иерихон, и немудрено, если от множества таких
1
Казий — судья.
65
сыĂруххт
труб разрушились стены города, потому что от двух моя
юрта вся тряслась, и я был принужден заткнуть уши,
чтобы не лопнули перепонки.
Эти трубы скликали киргизов на тамашу
1
, устраиваемую в честь русских гостей. В воздухе запахло пловом.
Всадники группировались в долине, готовые начать байгу (род скачки). Наконец перед толпою был брошен зарезанный козленок, и один из джигитов ловко подхватил его и поскакал. Все понеслись за ним, преследуя
общую цель завладеть козленком и принести его к нам.
Датха сидела вместе с нами на разостланных коврах
и равнодушно смотрела на несущуюся толпу всадников.
Я с любопытством следил за ходом игры. Вот, вот, нагоняют джигита с добычей, окружили!.. Защелкали в воздухе нагайки, и на мгновенье все спуталось в общей массе и покрылось густым облаком пыли. Но вот снова
с отнятым козленком вырывается из толпы всадник,
и вдруг он ринулся в сторону, далеко оставляя за собою
дико кричащую и несущуюся за ним толпу джигитов.
Шум поднялся ужасный — байга оживилась. Козленок,
совершенно растерзанный, переходил из рук в руки; наконец одному из джигитов удалось далеко ускакать с добычей, и он, описав круг, подскакал к нашему ковру
и бросил под ноги нам козленка, от которого остались
одни лишь клочья. Толпа криками приветствовала победителя, а П. вручил ему призовой халат и пятирублевую
1
Тамаша — гулянье.
66
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
бумажку. Почти до сумерек длилась тамаша, много
было выпито кумысу, все наелись досыта плову, всюду
виднелись веселые лица.
— Ну, а нам, господа, пора и восвояси, — сказал
П., — как раз к вечерней заре успеем.
Мы не протестовали, так как времени оставалось
мало, и, попрощавшись с датхой, которая пожелала нам
доброго пути, мы в сопровождении беков отправились
к отряду.
Было уже совершенно темно, когда мы подъезжали
к бивуаку.
— Стой, кто идет, что пропуск? — раздался грозный
оклик часового.
П. сказал, и мы въехали в лагерь.
Отдыхая в своей палатке, под впечатлением радушного приема у алайской царицы, я и не помышлял о том,
что через три года буду свидетелем ужасного горя, разразившегося над датхой и ее сыновьями. В 1893 году сыновья ее были вдруг арестованы и посажены в тюрьму,
а по Алаю стали ходить тревожные слухи о задушении
русского таможенного стражника, погибшего с двумя
джигитами, во время задержания контрабанды. Нача-
1
лось следствие, которое выяснило, что нашa
, которую
везли Канчи-беку контрабандисты, была задержана таможенным досмотрщиком; последний сначала соглашался пойти на компромисс с контрабандистами, но за-
1
Нашa — наркотическое средство для курения, сде-
ланное из выжимков стеблей конопли.
67
сыĂруххт
тем раздумал и был задушен ими, не имея возможности
защищаться, так как револьверы его и его джигитов оказались без патронов. Говорили, что в этом деле участником был Канчи-бек, но точных улик не было, и дело было
отложено областным судом для дополнительного следствия. Великое горе охватило сердце старухи-матери; сыновья, ее гордость и надежда, опозорены, замешанные
в гнусном убийстве, и посажены в тюрьму наравне с мошенниками и ворами. Лучше бы убила она их своими
руками, если бы предвидела такое позорное дело, но все
же она надеялась и глубоко верила, что сыновья ее не
причастны в этом преступлении. Между тем, пока длилось дополнительное следствие, военный губернатор
Ферганской области генерал-майор Повало-Швыйковский усиленно хлопотал о переводе этого дела из-под ведения гражданского суда в полевой военный; ходатайство его было уважено: беки преданы полевому суду.
Я навещал в Маргеланской тюрьме несчастных
и долго беседовал с ними. Трудно было представить себе,
чтобы эти люди, столько лет беспорочно служившие
русскому правительству, были участниками преступления. Мне от души было жаль, глядя на похудевшее,
грустное лицо Махмуд-бека и Мирза-Паяса, которые судились за укрывательство преступления. Я утешал их,
сколько мог, но они и сами понимали, что значило предание их военному суду. Мрачный сидел в одиночной
камере Канчи-бек и все лишь молился Аллаху, соблюдая
строгую уразу (пост). К нему никого не допускали. Его
68
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
сердце испытывало двойное горе: в числе арестованных
был и его единственный сын Арслан-бек, сидевший тоже
в тюрьме, в которой томились 21 киргиз, обвиняемых
в убийстве таможенных.
Судопроизводство происходило при закрытых дверях, несколько дней длились прения, судьями были командиры батальонов под председательством генерала
Корниловича, которые вынесли смертный приговор девяти человекам, и в числе их Канчи-беку и его сыну, двенадцатилетнему мальчику, а Махмуд, Мирза-Паяс и другие присуждены к ссылке в каторжные работы.
В неописанном отчаянии приехала в Маргелан царица Алая, несмотря на дряхлость свою и измученную
горем душу, явилась к военному губернатору и валялась в ногах у него, вымаливая помилование сыновьям
и внуку...
Да, велико было горе матери, у которой судьба на
глазах отнимала всех сыновей. Все русские и туземцы
были озадачены приговором суда: ожидали полного
оправдания беков, и вдруг — смертная казнь. Всколыхнулось алайское население, и стали ходить слухи, что киргизы намерены освободить осужденных батырей.
Военный губернатор понял, что ему грозит опасность со стороны киргизов, и усилил караулы. Вокруг
тюрьмы ходили патрули, а около его дома дежурили солдаты. В течение всего времени суда войска спали не раздеваясь, дежуря поочередно и имея при себе боевые патроны; но все эти предосторожности были напрасны.
69
сыĂруххт
После конфирмирования смертного приговора над Канчи-беком и киргизом Полваном они оба были отвезены
в Ош, где и повешены 2 марта 1895 года, в виду своей родины, дорогого им Алая. На казнь из города Маргелана
за 90 верст приехал и генерал Повало-Швыйковский
и руководил приведением в исполнение приговора суда.
Принимая во внимание беспорочную службу Махмуда
и Мирза-Паяса и несовершеннолетие Арслан-бека, каторжные работы им и смертная казнь последнему были
заменены ссылкою в Сибирь, по дороге куда Махмудбек, не выдержав тягости пути, умер.
После этого печального события датха пережила новую метаморфозу: мозг ее не выдержал тяжелого горя;
помешалась бывшая алайская царица, и теперь, в рубище, не подпуская к себе никого, сидит она и молится Аллаху о спасении души своего сына. Таким образом угас
царственный род на Алае, и со смертью датхи только
рассказы об ее былом могуществе и силе будут ходить из
ущелья в ущелье, разносимые батырями по аулам.
Жестокую ошибку сделал новый военный губернатор Повало-Швыйковский, исходатайствовавший предание полевому суду всеми любимых беков. Как говорил
губернатор, он это сделал для поднятия русского престижа, будто бы упавшего. Жестоко ошибался генерал: сарты и киргизы привыкли уважать русские власти и упадка значения русских в крае не замечалось.
Случайное убийство контрабандистами русских
объездчиков, как выяснилось следствием, хотевших взять
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]