Русские над Индией

Видя, что путем переговоров ничего не поделать с афганцами и избегая кровопролития, полковник хотел неожиданно перехватать их, не дав им опомниться.

Блеснул огонек — и выстрел прогремел над самым ухом начальника отряда. Как-то инстинктивно полков­ник подался на шею лошади, и пуля прожужжала мимо. Капитана окружили казаки. Но афганец уже успел выхватить из ножен свою кривую саблю и, как тигр, бросился на них. Вот упал уже один казак под ударом кривого клинка капитанской шашки. Вот снова она, то поднимаясь, то опускаясь, наносит удары на­право и налево.

— Хорунжий, да убейте же его наконец! — раздается роковой приговор полковника, и вот, вместо того чтобы схватить свой револьвер или шашку, хорунжий, не отда­вая себе отчета, хватает валяющуюся на земле винтовку раненого казака и прицеливается. Он даже не справляет­ся, заряжено ли ружье, и спускает ударник. Выстрел те­ряется среди общей трескотни и шума, и только легкий дымок на мгновение скрывает от глаз фигуру капитана. Как-то странно вытянулся вдруг афганец, взмахнув од­ной рукой, другой схватился за чалму, на которой заале­ло кровавое пятно, и стремглав полетел с яра...

— Не плошай! — кричал он издали отбивавшемуся ефрейтору, и с этими словами шашка его опустилась на окутанную чалмою голову афганца. Вот и другой уже на земле с проколотою грудью. Страшно хрипит он, изда­вая звуки, как бы прополаскивая себе горло собственною кровью, и, несмотря на это, силится подняться и заря­дить ружье, но силы изменяют ему, кровь хлынула гор­лом, и он склонил свою голову.

корпии, — кричит он фельдшеру, который мечется с трясущеюся нижнею челюстью от одного к другому из раненых.

— Ишь ты, тоже сражался, — сказал один из солдат.

Мерно падала земля с лопаток на тела убитых, по­крывая их одного за другим своим холодным слоем и по­глощая навеки павших героев. Вот белеется кусок мун­дира афганского капитана, но одна, другая лопатка — и все покрыто землею. Могила зарыта, и поверх нее сло­жен из камней памятник. Пехота трогается дальше.

устав-от гарнизонный знаешь? А еще капрал! Ишь, хра­брость какую нашел! Меня коли, этта, на пост поставят, то я за тридцать верст противника унюхаю, а ён што?.. Спит себе и не видит, что наши у него на носу... Тьфу, а не офицер! — И фельдфебель сердито сплюнул, посы­лая ругань по адресу афганцев.

Показались носилки, на которых лежали раненые. На одних из них тяжело раненный казак Борисов еле-еле стонет. Тяжелое шествие...

«Афганцы, афганцы!» — раздается крик — и все бросаются смотреть пленных. Это были шугнанцы, меж­ду которыми выделялся один молодой афганец, краса­вец юноша. Два пучка взбитых волос, с каждой из сторон головы, красиво выбивались из-под простреленного го­ловного убора. Пробитый пулями мундир его был изо­рван, видимо, во время рукопашной схватки. Он шел, высоко подняв голову, и окидывал сверкающим взгля­дом солдат. Шугнанцы почтительно шли с грустными лицами, видимо ожидая чего-нибудь страшного в рус­ском лагере.

в самый глаз угодила, как ни прятался сердешный, а на­шла-таки она его и в ящике под кошмами.

— Все Бог, — возразил, вздохнув, другой солдатик, — на все Его святая воля.

— А ён какой веры будет? — спрашивает молодой солдат унтер-офицера.

С трудом удалось набросить аркан на шею царя пер­натых и таким образом обезоружить его. Удивительное дело, самые смелые офицеры, увешенные орденами за доблести в походах, не раз встречавшиеся со смертью ли­цом к лицу, не могли подойти, боялись подбитого, обес­силенного, полуторааршинного орла, лишенного воз­можности даже подняться на воздух.